Как же понимать это удивительное единство плана организации , всего живого? Вот вопрос, который неизбежно возникает, и Бюф-фон показывает, что на него возможны два ответа: научный, который это единство объясняет «естественным» путем и по существу является несколько замаскированным материалистическим объяснением, и другой, богословский, утверждающий, что каждый «вид» животных создан непосредственно богом. «Согласно этой точке зрения, не только осел и лошадь, но даже человек, обезьяна, четвероногие и все животные могли бы рассматриваться как бы образующие одно и то же семейство. Но надо ли из этого заключать, что в этом большом и многочисленном семействе, которое один бог замыслил и извлек из небытия, имеются еще другие маленькие семейства, проецированные природой и выполненные временем, из которых одни состоят лишь из двух индивидуумов, как лошадь и осел, другие — из нескольких индивидуумов, как семейство ласки, куницы и т. д. И даже у растений будто бы есть семейства, состоящие из десяти, двадцати, тридцати и т. д. видов? Если бы эти семейства действительно существовали, они могли возникнуть не иначе как путем смешения (гибридизации, — И. /С.), постепенной изменчивости и дегенерации исходных видов; если раз допустить, что имеются семейства у животных и у растений, что осел из семейства лошади, что он от нее отличается только потому, что он дегенерировал, то также можно сказать, что и обезьяна из семейства человека, что это дегенерировавший человек, что человек и обезьяна имеют общее происхождение, как лошадь и осел; что каждое семейство, как у животных, так и у растений, произошло лишь от одной ветви (souche); и даже, что все животные произошли от одного животного, которое, в последовательности времен, произвело, совершенствуясь и дегенерируя, все расы других животных» (там же, стр. 354—355). Натуралисты, продолжает он, которые так легко устанавливают семейства у животных и растений, по-видимому, не сознают выводов, вытекающих отсюда и позволяющих свести формы, созданные непосредственно богом, к столь угодно малому числу особей. «Ибо если бы однажды было доказано, что эти семейства можно обоснованно устанавливать, если бы было доказано, что среди животных и даже растений имелось, не говорю несколько видов, а один единственный вид, который путем дегенерации произошел от другого вида, если было бы верно, что осел — это дегенерировавшая лошадь, то не было бы больше границ могуществу природы и не было бы ошибкой предположить, что из одного существа она со временем могла извлечь все остальные организованные существа.
«Но нет: из откровения несомненно, что все животные в одинаковой мере причастны благодати творения, что первые две твари каждого вида, и всех видов вообще, вышли вполне сформированными из рук творца; и надо верить, что тогда они были примерно такими же, какими они представлены сегодня своими потомками» (там же, стр. 355). т^
Богословскую точку зрения Бюффон пытается обосновать на* учными соображениями. Во-первых с тех времен, как стали на-* блюдать природу, — со времен Аристотеля,-—не видели появления новых видов. Во-вторых неизвестны промежуточные формы, например, между лошадью и ослом, которые свидетельствовали бы о превращении одного вида в другой. В этой связи Бюффон критикует понятие «вид» и другие систематические категории, утверждая их фиктивность.
Интересно, что Бюффон правильно видит в трансформизме ви-» дов основу «естественного» объяснения общности морфологического типа, иначе говоря, он понимает, что единство «плана» животных можно объяснить происхождением их от общих предков, эволю-ционно. Эту идею он, по-видимому, отчасти заимствовал от своего, друга Мопертюи, писавшего в своей «Физической Венере»: (1745 г) и «Системе природы» (1751 г) на близкие темы, и раз-* вил этот вопрос дальше. В этом прежде всего «новизна» интерпре* тации проблемы общего типа и далеко идущие выводы. Это толкование общего типа развивали последователи Бюффона — Ламарк и Жоффруа, и только Дарвин, через 100 лет после появления главы об осле, мог обосновать его в своем «Происхождении видов»*
Интересны и аргументы Бюффона в пользу неизменности видов; требуемой церковной точкой зрения. Эти аргументы всплывали и в позднейшей литературе, но теперь они утратили, на современном уровне наших знаний, всякое значение.
В конце своего рассуждения Бюффон приходит к выводу, что «осел все же осел, а вовсе не деградировавшая лошадь» (стр. 357— 358), и хотя его «благородство менее славно», оно столь же хорошо, столь же древне, как лошади, т. е. они одновременно созданы творцом.
Судя по этим словам, Бюффон является сторонником постоянства видов, «фиксистом», как говорят французы. Он отвергает трансформизм и утверждает креационизм. Формально, если строго держаться текста Бюффона, это так. И некоторые исследователи считают его, по крайней мере, в этот период, противником трансформизма (Rostand, 1932, и др.). Однако есть некоторые основания усомниться в искренности Бюффона и все вышерассмотренное рассуждение его не принимать буквально, а увидеть в нем изложение трансформистских взглядов его, искусно завуалированных ортодоксальными высказываниями в духе католической церкви (Butler, 1882; Giard, 1904; Wilkie, 1956, и др.). Во-первых, четвертый том 1753 г., в котором напечатана статья об осле, начинается с текста тех возражений, которые были предъявлены теологами Сорбонны Бюффону по поводу его первых трех томов, с требованием признать указанные ошибки, противоречащие «священному писанию», и опубликовать в ближайшем томе не только этот текст богословов, но и ответ на него, как говорилось выше. Однако в одном из позднейших высказываний Бюффон заявил, что все им сказанное по поводу его «ошибок» есть насмешка. Неудивительно, что в тексте того же тома, после своих покаянных слов, он не мог позволить себе высказать новые мысли, способные разъярить его противников. С другой стороны, он не хотел в первой же статье, материал которой затрагивает вопросы трансформизма, умолчать о нем. Поэтому ему пришлось, излагая их, показать, как они далеко метят, а затем сказать необходимые благочестивые банальности, якобы аннулирующие предшествующие трансформистские мысли, благодаря чему эти мысли оказались преподнесенными как ошибочные, однако все же высказанными. Во-вторых, надо сравнить мысли о трансформизме и общем прототипе, изложенные в статье об осле, с тем, что Бюффон опубликовал позже, через десять с лишком лет, когда он во многом повторяет ранее сказанное, но уже не отрицает это с позиций католицизма. Конечно, можно возразить, что за это время Бюффон изменил свои взгляды, созрел и многое узнал и продумал. Все это верно, и вряд ли когда-либо удастся вполне достоверно судить об этом, однако мне кажется, что правдоподобнее предполагать, что уже в 1753 г. Бюффон не был таким решительным «фиксистом» и «креационистом», как можно заключить из его текста об осле, и вернее думать, что он уже был на пути к тем взглядам, которые изложил в текстах, к которым мы переходим, — «Номенклатуре обезьян» и «О дегенерации животных», напечатанных в 1766 г. в четырнадцатом томе «Естественной истории», а также в некоторых других статьях приблизительно того же времени.
Рекомендуем почитать
