Мы начнем со статьи «Номенклатура обезьян», которая предшествует описанию этой группы животных. Занявшись обезьянами, Бюффон, по-видимому, обнаружил, что под этим названием существует много в той или иной мере похожих видов животных, изучение и описание которых невозможно без известной группировки их по сходству, т. е. известной систематизации их. В связи с этим вводная статья к описанию всей группы обезьян и носит название «Номенклатура обезьян». Бюффон начинает ее с отказа от существующих классификаций обезьян, далее излагает собственную классификацию этой группы. Он предлагает различать четыре семейства (famille) обезьян (интересно, что он употребляет именно этот термин, который критиковал в статье об осле); это следующие: обезьяны (singes), к которым он относит три вида антропоидов; павианы (babouin), обезьяны Старого Света с коротким хвостом; мартышки (guenons), обезьяны Старого Света с длинным хвостом и, наконец, обезьяны Нового Света (Америки). Всего Бюффон различает 30 видов, из них 13 видов американских. Здесь не место подробнее рассматривать все эти виды и их особенности, как их описывает Бюффон, изображая почти все виды на гравюрах.Любопытно, что Бюффон старается установить «промежуточные» виды между первым и вторым семейством и вторым и третьим, т. е. делает как раз то, что считал невозможным, когда речь шла о переходных формах между лошадью и ослом в 1753 г. Но поскольку природа не знает наши определения, — пишет Бюффон, — поскольку она никогда не складывала свои произведения кучами (par tas), а отдельные существа — по родам; поскольку она, наоборот, шагает постепенно и план ее нюансирован повсюду и простирается во всех направлениях, то между родом (genre) обезьян и родом павианов должен находиться какой-то промежуточный вид, который не будет в точности ни тот ни другой род, но который будет причастен обоим. Этот промежуточный вид действительно существует, это животное, которое мы называем маго (magot — бесхвостая макака). И дальше Бюффон описывает эту обезьяну, отмечая ее особенности как формы промежуточной. Описав хвостатых обезьян Старого Света, он также, ссылаясь на постепенность поступи природы, устанавливает «промежуточную» форму между павианами и мартышками, называя ее новым названием — «мемон» (maimon); живет она на Суматре и отличается, между прочим, отсутствием шерсти на хвосте, как у крысы.
Мы видим, что, создавая «естественную» систему обезьян, Бюффон говорит, что этот порядок соответствует «самой лестнице природы» — он располагает обезьян в известной последовательности,— от высших (антропоидов) к низшим (американским) — и стремится связать эту последовательность «промежуточными» видами.
После пространного рассуждения о природе и познании ее человеком, рассуждении, которое логически связано с критикой ограниченности человеческих понятий, показанной на примере термина «четвероногие», Бюффон приходит к вопросу о сравнении природных существ человеком и останавливается на идее общего типа. Сравнивая предметы природы, «человек дает им особые названия, чтобы отличать их друг от друга, и общие названия, чтобы объединять их с одной общей точки зрения. Беря свое тело в качестве физического образца всех живых существ, смерив, изучив и сравнив их во всех их частях, человек увидел, что форма всего, что дышит, является приблизительно одинаковой; что, рассекая обезьяну, можно было иметь анатомию человека; что, беря другое животное, всегда обнаруживаются та же сущность организации, те же органы чувств, те же внутренности, те же кости, та же мускулатура, то же движение жидкостей, та же игра, те же действия плотных органов: он нашел во всех сердце, вены и артерии, во всех те же органы кровообращения, дыхания, пищеварения, питания, выделения; во всех — скелет, составленный из тех же частей, приблизительно собранных одинаковым образом. И этот план, всегда тот же, всегда наблюдаемый от человека к обезьяне, от обезьяны к четвероногим, от четвероногих к китам, к птицам,к рыбам, к рептилиям; это план, говорю я, хорошо схваченный человеческим разумом, является верным отображением живой природы, видом ее (vue) самым простым и самым общим из нам доступных. И если пожелать его расширить и перейти от того, что живет, к тому, что прозябает, то видишь, как этот план, который раньше лишь варьировал нюансами, деформируется постепенно от рептилий к насекомым, от насекомых к червям, от червей к зоофитам, от зоофитов к растениям, и, хотя и измененный в своих внешних частях, этот план все же сохраняет ту же основу (fond), тот же характер, важнейшими чертами которого являются питание, развитие и воспроизведение — черты общие и свойственные всякой организованной субстанции; черты вечные и божественные, которые время, отнюдь не стирая и разрушая, лишь возобновляет и делает все более очевидными» (там же, стр. 389).
Мы видим, что это рассуждение о прототипе или «плане» по существу очень близко к тому, что сказано о нем в главе об осле, и еще подробнее говорится о градациях его проявления от человека до растений, т. е. показано, насколько идея прототипа и идея лестницы существ сливаются. Но Бюффон уже не делает теологических выводов из идеи «плана», как в статье об осле, а переходит к вопросу о различиях видов, чтобы в конце концов, не без натяжки, заявить, что человек, несмотря на свое сходство с обезьяной, все же существенно отличается от нее благодаря тому, что имеет способность мыслить и говорить; этим он будто бы отличается от всех животных, к каковым бесспорно принадлежит обезьяна. Мы не можем здесь подробнее останавливаться на сравнении обезьяны и человека, которое развивает Бюффрн, порой очень метко и интересно* и приведем лишь его общее рассуждение о различиях существ.
«Если от этой большой картины сходства, — пишет Бюффон, продолжая свое рассуждение о единстве «плана»,—в которой живой мир является как бы образующим одно и то же семейство (Бюффон уже не отвергает этой мысли, как в статье об осле,— И. К.), мы перейдем к картине различий, где каждый вид претендует на особое место и должен иметь свой отдельный портрет, оказывается, что за исключением некоторых крупных видов, как слон, носорог, гиппопотам, тигр, лев, которые должны быть выделены особо, все другие виды, как кажется, объединяются со своими соседями и образуют группы деградирующего сходства, роды (genres), которые наши номенклатурщики (систематики, — И. К.), представили с помощью сети (lacis) фигур, из которых одни держатся друг за друга ногами, другие — зубами, рогами, шерстью и другими отношениями, еще более мелкими. И даже те, форма которых нам кажется самой совершенной, иначе говоря, более всего приближающейся к нашей, обезьяны, образуют общую группу и требуют уже внимательных глаз, чтобы отличить одних от других, ибо к форме меньше, чем к размерам привязывается привилегия изолированных видов, и даже сам человек, хотя и единственный вид, бесконечно отличающийся от всех видов животных, будучи небольшого размера, оказывается менее изолированным и имеет больше соседей, чем крупные животные. В истории орангутанга будет видно, что если обращать внимание только на фигуру, то это животное можно было бы равным образом рассматривать как первое среди обезьян или последнее среди людей, ибо, за исключением души, у оранга ничто не отсутствует из того, что мы имеем, и потому еще, что он меньше отличается от человека по телу, чем от тех животных, которым дается тоже название обезьян» (там же, стр. 389).
Эти смелые и верные слова о сходстве человека с антропоидами Бюффон дальше стремится смягчить и завуалировать упомянутыми рассуждениями об особенностях человека, хотя вскользь говорит даже о возможности гибридизации обезьяны с негритянкой и признает, что этот антропоид мог бы быть принят за «вариацию» (variete) вида человек. Зная, что Бюффон считал возможность производить при скрещивании потомство за решительный признак принадлежности к одному виду (лишь в конце жизни он пришел к более широкому заключению о продуктивной скрещиваемости филогенетически близких видов, как например собака и волк), эти вскользь сказанные слова его, которые он не развивает подробнее, ясно говорят о том, насколько он был убежден в реальном родстве человека с антропоидами, а так красноречиво развитая им мысль о непроходимой пропасти между человеком и животным вообще, в том числе и обезьянами, мне кажется до известной степени преувеличенной и нарочно изложенной так, чтобы формально скрыть перед его противниками из духовенства истинное положение вещей, как его понимал сам Бюффон.
Рекомендуем почитать
