Интересно обратить внимание на термины: «ветвь», «побеги»; ведь ветви не бывают без суков и без ствола. Эти образные слова Бюффон употребил ли здесь просто как удобные метафоры или он взял их намеренно, имея в виду и общий «ствол», т. е. общий прототип, филогенетическую связь которого с «ветвями» он не пожелал развивать, но показал самими терминами?
Бюффон, таким образом, признает эволюцию видов, хотя и очень ограниченную, лишь в пределах семейства. В литературе принято говорить о «лимитированном трансформизме» Бюффона.
Так же как однокопытных, Бюффон пытается объединить в семейства и других млекопитающих: оленей, коз и овец, собак с волком, лисицей и шакалом, и т. д. «Сравнивая подобным образом всех животных и относя каждое к своему роду, мы обнаружим, что те две сотни животных, историю которых мы дали, могут свестись к довольно малому числу семейств и основных ветвей, из которых — это не является невозможным — возникли все прочие» (там же, стр. 408). Бюффон насчитывает пятнадцать «родов» (семейств) и девять «изолированных видов» (как слон, носорог и др.), на которые можно свести все эти 200 видов. Нет надобности перечислять их, как это делает Бюффон, и давать их краткую характеристику, тем более, что многое уже устарело в этой системе Бюффона. Далее он делит все эти семейства и виды на три группы в зависимости от их распространения: обитающих только в Старом Свете, только в Новом Свете, наконец, обитающих и в том и в другом. Как известно, Бюффон много занимался географией животных, отчасти в связи с историей континентов и морей и в зависимости от этого—расселением животных. Он считал, что животные Нового Света возникли от животных Старого Света, представители которых в очень давние времена переселились в Америку и там, в новых условиях, длительно* на них влиявших, некоторые из них значительно изменились, превратившись в новые виды. Рассуждая на эту тему, он пишет: «А так как мы не должны сомневаться в том, что все животные вообще были созданы на старом континенте, необходимо предположить их миграцию из этого континента на тот (Америку, — И. /С.), и в то же время полагать, что они не дегенерировали, как все другие в новом мире, а наоборот, они там усовершенствовались, и благодаря климату, подходящему и благоприятному, они превзошли свою первоначальную природу» (там же, стр. 412). В главе о «Животных, общих обоим континентам»,1 напечатанной в 1761 г., он, касаясь того же вопроса, пишет: «Но это не должно помешать нам рассматривать их (американских животных, — И. К.) как животных других видов (т. е. видов новых по отношению к их предкам Старого Света, — И. К.): каковы бы ни были причины этих различий, вызваны ли они временем, климатом и землей, или же столь же давни, как и создание их, различия эти вследствие этого не менее реальны. Природа, я должен признать это, находится в состоянии непрерывного потока; однако человеку достаточно захватить ее в краткий миг своего века и бросить несколько взглядов назад и вперед, чтобы пытаться и провидеть (entrevoir), чем она некогда была и чем впоследствии она могла бы стать» (там же, стр. 382).
Признавая изменчивость органического мира в потоке вечно творящей природы, Бюффон, много занимавшийся палеонтологией, в его время только зарождавшейся науки, не раз констатировал гибель ранее существовавших животных видов (аммонитов и других моллюсков, рыб и разных наземных животных). Он предвидел также гибель разных современных животных, как например ленивцев, не способных выдержать борьбу за жизнь в новых грядущих условиях, особенно перед лицом человека. Так, например, говоря о «чудовищном мамонте», кости которого Бюффон знал, он пишет: «Этот вид был несомненно первым, самым крупным, самым сильным из всех четвероногих; так как он исчез, сколько других более мелких, более слабых и менее замечательных должно было тоже погибнуть, не оставив нам ни свидетельств, ни данных о своем минувшем существовании? Сколько других видов, переродившись, т. е. усовершенствовавшись и деградировав под влиянием великих просторов суши и вод, заброшенности или культуры природы, под длительным воздействием климата, ставшего вредным или благотворным — стало другими по сравнению с тем, чем они некогда были? А между тем четвероногие животные, после человека, являются существами, природа которых самая устойчивая и форма самая постоянная; таковая птиц и рыб варьирует больше; таковая насекомых-—еще больше, и если спуститься до растений, которых никак нельзя исключать из живой природы, то можно удивиться, с какой скоростью изменяются их виды и с какой легкостью они перерождаются, принимая новые формы» (там же, стр. 382).
Однако зная все эти факты вымирания и перерождения видов, Бюффон не понял значения важнейшего фактора эволюции — естественного отбора, хотя и видел конкретные факты его проявления.
Палентологические данные, касающиеся ныне существующих животных, привели Бюффона в конце его жизни, как считают некоторые исследователи (Rostand, 1932; Piveteau, 1954, и др.), к ограничению его трансформистских взглядов 60-х годов и чуть ли не к отказу от них. Обычно цитируют следующие слова из одного его позднего сочинения—«Об эпохах природы» (1778 г.), в котором он дает блестящий синтез своих многолетних исследований эволюции нашей планеты и жизни на ней: «Когда мы сравниваем эти древние памятники раннего возраста живой природы с ее современными произведениями, мы с. очевидностью обнаруживаем, что конститутивная форма (forme constitutive) каждого животного сохранилась той же и без изменений в ее главных частях (princi-pales parties): тип каждого вида не изменился; внутренняя отливная форма (moule interieur) сохранилась и вовсе не изменилась. Какой бы длинной мы ни пожелали вообразить последовательность времени, какое бы число поколений мы ни допустили или предположили, индивидуумы каждого рода представляют сегодня формы таковых первых веков, особенно у крупных видов, отпечаток которых более стоек (ferme) и природа более постоянная (fixe); ибо низшие виды, как мы говорили, испытали более чувствительным образом результаты воздействия различных причин дегенерации» (стр. 125). Соглашаясь с Ростаном (Rostand, 1932), в этих словах нельзя признать отказ от трансформизма вообще, как думает, например, Пивто (Piveteau, 1954). Бюффон здесь noj вторяет уже известное нам о крупных и мелких видах и большой изменчивости последних. Он твердо говорит о постоянстве видового типа в его основных чертах, а это, как мне кажется, вполне совместимо с типовым сходством близких родственных видов, как раз отличающихся сходством типа, что объясняется общностью их происхождения от одной «ветви». Таким образом, в этих словах не следует видеть отступление Бюффона от его идей эпохи расцвета и считать, как это делают некоторые авторы, что в старости Бюффон вступил в третью эпоху своих воззрений на трансформизм — отказ от него.
Рекомендуем почитать
