До конца жизни Бюффон думал над проблемой «родства» видов, столь очевидной благодаря типовому сходству их и вместе с тем столь трудно объяснимой научно. «Вообще, — писал он в 1776 г. — родство (parente) видов является одной из глубоких тайн, которую человек сможет зондировать только с помощью экспериментов, столь же многократно повторяемых, сколь длинных и трудных. Как можно было бы иначе узнать степень родства животных разных видов, если не по результатам их спаривания тысячи и тысячи раз испытанного? Является ли осел более близким родственником лошади, чем зебра? Ближе ли волк к собаке, чем лисица или шакал? На каком отдалении от человека поместим мы больших обезьян, которые столь похожи на него по строению тела? Все ли виды животных были некогда такими же, как сегодня? Увеличилось ли число их или скорее убыло? Слабые виды не были ли уничтожены более сильными или тиранией человека, численность которого возросла в тысячу раз по сравнению с любым другим видом могучих животных? Какие отношения могли бы мы установить между этим родством видов и другим, лучше известным— разных рас одного и того же вида?.. Сколько еще других вопросов можно задать только из этой области, и сколь немногие мы могли бы разрешить! . . Однако, нисколько не унывая, философ должен приветствовать природу даже тогда, когда она кажется ему жадной или слишком таинственной, и поздравить себя с тем, что по мере того, как он поднимает часть завесы, природа позволяет ему заметить массу других объектов, достойных его исследований. Ибо то, что мы уже знаем, должно позволить судить о том, что, мы еще можем узнать; ум человеческий не имеет границ, он ширится по мере того, как вселенная раскрывается: человек может и должен отважиться на все, ему нужно лишь время, чтобы все познать» («Histoire naturelle», t. XIV, стр. 414).
Интересно остановиться на связи понятия Бюффона о прототипе с понятием «лестницы» или «цепи существ». Это понятие Бюффон воспринял от Аристотеля и внес в него коррективы, основанные на «законе непрерывности» Лейбница («природа не делает скачков»). Как известно, Бюффон очень ценил Лейбница как мыслителя, и этот «закон» его не раз вспоминает в своей книге. Представления о «лестнице» развивал также известный натурфилософ и натуралист Бонне, младший современник Бюффона. Работы Бонне, где говорится о «лестнице», стали выходить почти одновременно с первыми томами «Естественной истории» и вряд ли имели существенное влияние на ее автора, как и работы философов на эту тему: Робине и других.
Еще в 1749 г., во втором томе «Естественной истории» Бюффон делает общее сравнение животных и растений и приходит к следующему выводу: «Это рассмотрение приводит нас к признанию с полной очевидностью, что между животными и растениями нет никакой безусловно существенной и общей разницы, а природа спускается постепенно (par degres) и незаметными нюансами от одного животного, кажущегося нам самым совершенным, к другому, менее совершенному, а от этого к растению. Пресноводный полип будет, если угодно, последним из животных и первым из растений» (стр. 235). И Бюффон развивает и аргументирует эту мысль об отсутствии существенной разницы между животными и растениями и непрерывной связи наподобие цепи между ними.
И значительно позже, в 60-е годы, идея непрерывности ряда существ и «лестницы» не раз встречается на страницах «Естественной истории», в частности в главе об обезьянах, где идет речь об общем прототипе, и в других. В основе этой идеи лежат два момента: ступени разной высоты уровня развития организмов и непрерывность связи между этими ступенями, что заставляет говорить скорее о цепи, в которой кольца как бы включены друг в друга, так тесно они связаны друг с другом.
Уже в высказываниях Бюффона о прототипе сквозит идея «лестницы»: ее ступени кажутся нюансами одной и той же сущности — общего прототипа. На высших ступенях он полнее всего развернут, развит, а по мере спуска вниз он все больше сжимается, сокращается в своих частях, редуцируется. Такое представление об общем прототипе подробно развил, как известно, Робине (см. стр. 70 настоящей книги).
В связи со своим представлением о семействах Бюффон по-своему обработал идею «лестницы», представив ее сложнее, чем
Бонне.
Уже в поздние годы, в 1770 г., в первом томе истории птиц Бюффон пишет: «Природа, развернутая (deployee) во всю свою ширь, являет нам необъятную картину, в которой все отряды (ordres) существ представлены каждый в виде цепи, содержащей непрерывную последовательность (suite) предметов, достаточно смежных (voisins), достаточно схожих (semblables), так что их различия трудно уловимы. Эта цепь не является простой нитью, простирающейся только в длину; это широкая ткань (trame) или скорее пучок (faisceau), который от интервала к интервалу выбрасывает боковые ветки для соединения с пучком другого отряда; и особенно на двух концах эти пучки сгибаются, ветвятся, чтобы достичь другие. Мы видели в отряде четвероногих, как один из концов цепи поднимался до отряда птиц через крыланов, летучих мышей, которые, как и птицы, способны летать. Мы также видели, как та же цепь другим своим концом спускалась до отряда китов, через тюленей, моржей, ламантинов. Мы видели в середине этой цепи, как одна ветвь протягивается от обезьяны к человеку через маго, гиббона, питека и орангутанга. Мы видели, как она же (цепь четвероногих, — И. К.) в другом пункте выбросила двойную или тройную ветвь, с одной стороны, к рептилиям через муравьеда, панголинов, форма которых приближается к таковой крокодилов, игуанов, ящериц, с другой стороны — к ракообразным через черепах, тело которых целиком покрыто костистым панцирем. . .» Подобным же образом Бюффон рассматривает цепь птиц и утверждает, что страус является промежуточным звеном между этим классом и млекопитающими, примыкая по ногам к верблюду, а по «иглам» к дикобразу, и т. д. (стр. 417).
Рекомендуем почитать
