Первые высказывания относительно идеи общего типа, сохранившиеся в античной литературе и повлиявшие на развитие этой идеи в новое время в Европе, имеются в диалоге Платона «Тимей».
О Платоне (427—347 гг. до н. э.) и его философии здесь не место распространяться, тем более, что на эту тему написано множество работ (например: Zeller, 1879; Виндельбанд, 1908; Cornford, 1937; История философии I, 1957, и др.).
В «Тимее», как и других диалогах Платона, есть отзвуки различных мыслей современников и учителей Платона, в числе их пифагорейцев и последователей Гераклита Эфесского. В ряде случаев трудно сказать, что в высказываниях Платона заимствовано им от других мыслителей, что усвоено, развито дальше и усовершенствовано, а что принадлежит ему самому. В данном случае речь об этом идет в связи с вопросом о том, насколько идея об общем типе всецело принадлежит Платону или она существовала в эллинской философии до него. По-видимому, этот вопрос остается без ответа потому, что от предшественников Платона почти никаких произведений не сохранилось. Поэтому сказанное у Платона о типе является древнейшим источником, которым располагает наука. Его «Тимей» был книгой, которая не исчезала из поля зрения философии и служила главнейшим источником для знакомства с философией Платона после гибели античного мира, в средние века и в эпоху Возрождения. Характерно, что Платон в «Афинской школе» Рафаэля держит в руке книгу, на корешке которой написано «Тимей». Поэтому, в связи с известностью «Тимея» идея общего типа также могла быть доступной мыслителям и ученым на протяжении ряда веков.
Диалог Платона носит имя ведущего собеседника в этом диалоге— пифагорейца Тимея, который повествует в форме мифо-лого-поэтического рассказа о создании мира и тем самым о его строении.Размышление Тимея о космосе (мы не будем следовать за ним во всех деталях) приводит его к выводу: «Таким-то образом, ограничиваясь вероятностью, надобно полагать, что этот космос, про-мышлением божиим, получил бытие как животное одушевленное и поистине одаренное умом» (там же, стр. 391). Целостность вселенной и закономерность ее бытия приводит Платона к уподоблению ее животному, т. е. органическому целому. Резонанс этой мысли не замолк и до наших дней в лагере идеалистов.
В связи с этими словами Тимея стоят слова следующего абзаца, важного для интересующей нас идеи: «Приняв это, надобно вслед за сим показать, по подобию которого из животных устроитель устроил его [космос]. Мы не сочтем достойным [этого] никого из тех, которые по природе относятся к частному виду (т. е. ни одно из конкретных «частных» животных не могло послужить образцом для создания космоса, — Я. /С.). Ибо ничто, подобное несовершенному, никогда не могло бы стать прекрасным (т. е. копия с несовершенного не может стать прекрасной, — И. К.). Допустим, что он [космос] наиболее из всех [живых существ] подобен тому [целому], частями которого являются прочие животные — [взятые] поодиночке и по родам. Ибо оно (т. е. идеальное живое существо, общий тип,—И. К.) содержит в себе все мыслимые живые существа, как этот космос соединил в себе нас и все прочие видимые творения» (там же, стр. 391—392, с некоторым изменением против перевода Карпова).
В этих словах впервые высказана идея о едином универсальном идеальном прообразе животного, частными и частичными отображениями которого являются все животные реального, преходящего мира. Эти слова, по-видимому, являются первым выражением, на языке объективного идеализма Платона, идеи морфологического типа, столь иначе теперь понимаемой.
Платон (устами Тимея) полагал, что душа нравственно опустившегося мужчины, — а это выражается в ослаблении деятельности разумной функции души и преобладании двух других — низших, при переселении душ воплощается уже не в образе мужчины, а женщины, птицы и т. д. Так, Тимей говорит: «А племя птиц образовалось, поросши перьями вместо волос, из мужчин — правда, не дурных, но легкомысленных, которые хотя и занимались небесными явлениями (функция разумной части души, — И. К.), но свидетельства о них, представляемые зрением, считают, по простодушию, вполне надежными. Далее порода ходящих по земле животных и зверей произошла от людей, которые совсем не обращаются к философии», и т. д., причем самые «неразумные» среди наземных даже не имеют ног и являются «пресмыкающимися по земле». «Наконец, четвертая порода, именно водяных животных, произошла из людей особенно бессмысленных и невежественных, которых виновники перерождения (боги, — И. К.) не признали достойными даже и чистого дыхания, так как душа их осквернена была всякими пороками, но, вместо тонкого и чистого воздуха, предали их мутному и густому дыханию воды. Отсюда возникло племя рыб, устриц и всех существ, живущих в воде, за крайнюю несмыс-лённость получивших в удел и самое крайнее жилище. Таким-то порядком животные, как тогда, так и теперь, переходят одно в другое, меняя свой образ силою того, что они отвергли и приобрели, — ум ли или безумие» (там же, стр. 487— 488).
Этот странный этический трансформизм, если можно так выразиться, изложенный не без юмора и напоминающий по манере басни, свидетельствует о трех важных мыслях, которые Платон считал «правдоподобными»: что животные являются своего рода метаморфозами одной типичной формы, что они могут превращаться одно в другое и что, наконец, эти постепенные деградации от высших форм к низшим образуют ряд, в котором предваряется знаменитая впоследствии «лестница существ», о которой ясно высказался уже Аристотель. О «механизме» таких превращений у Платона нет и не могло быть речи. И несмотря на свою ненаучную форму эти идеи получили уже известное научное развитие у величайшего ученика Платона — Аристотеля. И в последующие века можно проследить влияние «Тимея» на натурфилософскую мысль вплоть до середины XIX в., например в книге Оуэна об «архетипе», в которой автор в качестве эпиграфа берет вышеприведенную цитату из «Тимея» и прямо ссылается на Платона. Интересно, что в том антагонизме, который возник между Оуэном и Дарвином, в новых условиях и новой форме в какой-то мере повторилось столкновение между «линией Платона» и «линией Демокрита», идеализма и материализма.
Рекомендуем почитать
