В пятом томе своего труда Робине рассматривает все создания природы как шаги к созданию человека. «Сколько существует промежуточных звеньев между прототипом и человеком, столько, по-моему, было попыток природы, которая, стремясь к самому совершенному, могла, однако, достигнуть его, лишь проделав этот бесконечный ряд набросков» (там же, стр. 506). Робине «антропо-морфизирует» природу, представляя себе ее «творчество» подобным человеческому творчеству, как это делал еще Аристотель. Робине писал: «Природа могла осуществить человеческую форму, лишь комбинируя всевозможным образом все те признаки которые должны были войти в нее. Если бы она перескочила хотя только через одну комбинацию, то они не имели бы той степени взаимной грамонии, которую они приобрели, пройдя через все оттенки.
«С этой точки зрения я представляю себе каждую модификацию оболочки прототипа своего рода этюдом человеческой формы, над которым размышляла природа, и считаю себя вправе назвать коллекцию этих этюдов ученичеством природы, или опытами природы, учащейся создать человека» (там же, стр. 506).
Природа, по Робине, силится осуществить определенный замысел — прототип, и в процессе его выполнения проходит ряд этапов.
Прототип, — поясняет Робине, — это модель, представляющая существо в его минимальном содержании. Это неисчерпаемый фонд модификаций. Каждая осуществленная модификация дает отдельное существо и может быть названа метаморфозом прототипа, или, вернее, его первой оболочкой... Прототип — это интеллектуальный принцип, изменяющийся лишь при своем осуществлении в материю» (там же, стр. 508).
Было бы ошибкой толковать эти слова Робине в смысле известной материальной преемственности произведений природы, вещественного перехода одного в другое. Наоборот, создания природы остаются рядом друг с другом, как вещественные следы пройденных этапов творчества природы. Робине пишет: «Пещера, грот, шалаш дикаря, хижина пастуха, дом, дворец могут рассматриваться как постепенные и последовательные вариации одного и того же архитектурного плана, который начал выполняться при минимальном количестве элементов. Шалаш дикаря, хижина пастуха, дом — это не Эскуриал, не Лувр, но их можно считать более или менее далекими типами этих дворцов в том смысле, что, подобно последним, они связаны с одним и тем же первоначальным замыслом и что все они — продукты одной и той же более или менее развитой идеи» (там же, стр. 508). И Робине проводит смелую аналогию между серией этих архитектурных произведений человека с произведениями природы. «Камень, дуб, лошадь, обезьяна, человек — это постепенные и последовательные вариации прототипа, осуществление которого началось при минимальном количестве элементов. Камень, дуб, лошадь — не люди, но на них можно смотреть как на более или менее грубые типы человека в том смысле, что они связаны с одним и тем же первоначальным замыслом и что все они — продукты одной и той же более или менее развитой идеи. В камне и в растении можно найти те же самые существенные для жизни принципы, что и в человеческом организме; вся разница заключается в комбинациях этих признаков, в числе, пропорции, порядке и форме органов» (там же, стр. 508).
Развивая эту мысль, Робине останавливается на сравнении растения с человеком. «Человек — не растение, растение — не человек. Но между растением и человеком я нахожу сходство форм и частей, доказывающее мне, что это — два превращения первообраза, из которых одно при всей своей отдаленности от другого может тем не менее породить его путем ряда изменений, приращений и приближений.
«Я не думаю этим сказать, что растение может стать человеком. Меня бы плохо поняли, если бы истолковали так мою мысль; я только имею в виду, что план, согласно которому природа создала растения, может быть усовершенствован настолько, чтобы стать образцом человеческой машины, подобно тому, как план организации растений есть усовершенствованная разновидность плана минеральных машин» (там же, стр. 517).
Таким образом, Робине выдерживает аналогию между творчеством человека и природы до конца: как хижина пастуха не может физически превратиться в Луврский дворец, так и дуб, не может превратиться в человека. О превращении в пределах как архитектурной серии — пещера — дворец, так и природной серии — камень—человек можно говорить только умозрительно, исходя из общности прототипа в той и другой серии. Понимать такое «превращение» в современном эволюционном смысле — значит сделать грубую ошибку в интерпретации смысла текста Робине. Как нет материальной преемственности между этюдами художника, готовящегося писать картину, — все этюды остаются самостоятельными кусками полотна или бумаги, так нет, по Робине, никакой материальной связи между «этюдами» природы на пути ее к созданию человека.
Природа, согласно Робине, миллионы лет потратила на подготовительную работу, пока не созрел ее высший продукт — человек. Творчество природы продолжается, и, быть может, она создаст еще более совершенное существо, например, андрогина, соединяющего в себе красоту Венеры и Аполлона. Идея прототипа нашла в натурфилософии Робине исключительно широкое и последовательное развитие. Единый прототип путем развития или редукции своих частей образует все разнообразие существ природы —- такова сущность учения Робине о прототипе. Влияние рассуждений Робине можно найти у разных натуралистов конца XVIII— начала XIX в., например у Жоффруа Сент-Илера («Principes de philosophie zoologique. . .», 1830, стр. 61), в его учении о единстве типа, даже в отдельных высказываниях, как вышеприведенный пример архитектурной серии, толкуемый в смысле Робине. Несомненно также его влияние на немецких натурфилософов (Шеллинга и его последователей), разделявших с ним недостатки и достоинства философствования над природой без опытной проверки своих предположений и выводов.
Философия прототипа Робине — это необходимый этап развития этой идеи в метафизическом плане, подготовивший умы к переходу к естественно-научной, в частности, эволюционной интерпретации прототипа, ярким примером чего служит развитие научного творчества Жоффруа Сент-Илера.
Рекомендуем почитать
