Cравнительная анатомия

Изучение зубов у позвоночных

admin — Sun, 28 Feb 2010 13:51:11 +0000

Прежде чем расстаться со сравнительно-анатомическими работами Жоффруа на позвоночных, остановимся еще на одном из его исследований, несколько менее парадоксальном, чем только что рассмотренное. Это изучение им зубов у позвоночных, в частности у птиц. Свои взгляды по этому вопросу Жоффруа полнее всего изложил в небольшой монографии под названием «Зубная система млекопитающих и птиц» («Systeme dentaire des mammiferes et des oiseaus», 1824). Жоффруа здесь утверждает, что у зародыша одного вида попугаев (Melopsittacus undulatus) имеются ясно выраженные зачатки зубов с соответствующими им каналами в челюстях, содержащими нервы и кровеносные сосуды (см. рисунок). Другими представителями зубастых птиц являются, по Жоффруа,тукан, утка крохаль и еще некоторые птицы. Но ни у одной из * этих птиц нет зубов ни во взрослом, ни в эмбриональном состоянии. За зубы Жоффруа принял зубцы, выступы и валики рамфотеки, т. е. рогового чехла, которым покрыт клюв. Все эти образования выполняют функции, близкие к таковым зубов, т. е. служат для захвата пищи или размельчения ее. Это аналоги зубов в современном смысле слова, а не гомологи, как ошибочно думал Жоффруа. Исходя из идеи единства типа позвоночных, он считал, что у птиц должны быть зубы. Он предполагал, что у птиц зачатки зубов сливаются (а это в качестве аномалии бывает и у человека) и одеваются общим роговым покровом, образующим клюв. Насколько мне известно, зубов или их зачатков у современных птиц не найдено, и описания Жоффруа не подтверждены позднейшей наукой. Однако найдены настоящие птицы, жившие в меловой период (Ichthyosis, Hesperornis), у которых были зубы и относительно которых Жоффруа ничего не знал (они были открыты после его смерти). Мы видим и в данном случае, что предположение Жоффруа, основанное на его общей идее, доказывалось им с помощью ошибочно понятых фактов. И вот новые факты, палеонтологические, вполне подтверждают его догадку о единстве морфологического типа позвоночных, взятом в достаточно общем виде и понятом эволюционно.
Теперь обратимся к особому большому кругу исследований Жоффруа, тоже служащих для доказательства его основной идеи, —к тератологии, науке об уродствах, или «монстрах», как их называли в то время. Этим исследованиям, как уже говорилось, посвящен второй том «Философии анатомии» (1822 г.) и ряд статей, вышедших во второй половине жизни знаменитого ученого.
В начале XIX в., когда Жоффруа стал интересоваться природой уродств, этот вопрос был еще мало изучен научно. Распространено было наивное мнение, что урод — это «игра природы» и т. п. Суеверный страх перед этим явлением, фантастические его объяснения, как например возникновение урода от «дурного» взора на беременную женщину, были обычными в то время. Во втором томе «Философии анатомии» Жоффруа в особом параграфе опровергает ложные воззрения на возникновение «монстров» («Philosophic anatomique», стр. 500 и ел.).
Задачей исследования уродств, в первую очередь человеческих, Жоффруа считает показ применимости своей теории и своего метода к этим объектам (там же, стр. 14). «С той высокой точки зрения, о которой будет речь, — пишет Сент-Илер, — организация становится абстрактным существом, существом „родовым" (gene-rique), и многочисленные модификации, на которые она способна,рассматриваются как ее виды или средства для сравнений. Различные конституции животных становятся действительно ресурсами общей анатомии, фондом, из которого эта наука черпает свой материал для сравнений. Таким же образом нормальное состояние человека может рассматриваться как абстрактное существо, родовое существо, а его различные патологические уклонения как виды этого идеального рода» (там же, стр. 14—15).
Исследование с этой точки зрения, т. е. попытки гомологизации различных уродливых человеческих форм с нормальной, было продуктивным начинанием Жоффруа и дало хорошие результаты. Примером может служить изучение аномалий мозга и черепа у человеческих уродов (так называемых аненцефолов — см. рисунок). Детально исследуя конкретные объекты, Жоффруа показал, что они состоят из тех же «материалов», что и нормальный человек, но только эти «материалы» видоизменены, искажены. Естественно возник вопрос о причинах этих изменений. Жоффруа стал искать их в тех процессах, которые обусловливают развитие уродов в период их эмбриональной жизни от самых ранних стадий ее. Изучение конкретных случаев рождения уродов показало, что причиной их возникновения могут быть разные травмы в период беременности. Жоффруа пытался найти связь структурных аномалий с нарушениями обмена веществ у зародыша и выдвигал как причину уродства задержку развития какой-нибудь части зародыша по сравнению с остальными. Таким образом, частные условия среды утробного развития были причиной, по мнению Сент-Илера, возникновения уродств. Это в общем правильное направление исканий Жоффруа в деталях грешило разными ошибками, которые были неизбежными при тогдашнем низком уровне эмбриологии и физиологии развития.

Проблема многообразия организмов в доктрине Жоффруа

admin — Sat, 30 Jan 2010 13:54:20 +0000

Более десяти лет Жоффруа разрабатывал вопрос о единстве морфологического типа животных. Этот вопрос неразрывно связан с другим — о многообразии организмов. Сент-Илер ясно сознавал эту связь, как это видно из различных высказываний его, например по поводу любимой им формулы Лейбница . И если в годы интенсивной работы над доказательством принципа «единства органического строения» Жоффруа не мог много заниматься вопросом многообразия, то позже, когда принцип единства он считал, по-видимому, достаточно «доказанным», все больше стал заниматься проблемой многообразия, и в одной из поздних работ Жоффруа ставит рядом с принципом «единства строения» и принцип «безграничной изменчивости (mutation indefinie) форм живных существ» («Fragments biographi-ques. . .», 1838, стр. 135). Как в свое время Гёте, так и Жоффруа осознал логическую связь между единством типа и его метаморфозами. В конце жизни, узнав научные сочинения Гёте и его реакцию на спор с К,ювье 1830 г., Жоффруа признал в Гёте, как уже говорилось, единомышленника и защитника.
Как и Гёте, Жоффруа искал причины многообразия органических форм в изменениях общего прототипа под влиянием «внешних модификаторов» «окружающего мира» (monde ambiant), однако Жоффруа, работавший над этим вопросом после Ламарка и отчасти под его влиянием, а особенно трансформистских взглядов Бюффона, глубже, чем Гёте, понял причины изменчивости и пришел к убеждению о происхождении новых видов от старых, т.   е.    к    подлинно    эволюционным    взглядам,    до    чего   Гёте   не
дошел.
Свои взгляды на изменчивость органического мира Жоффруа полнее всего изложил в известном мемуаре «О степени влияния окружающего мира на изменение формы животных; вопрос относительно происхождения видов телеозавров и постепенного образования видов животных современной эпохи» («Sur le degre d'influence du monde ambiant. . .»), прочитанном в Академии наук в 1831 г. и напечатанном в 1833 г. Мемуар этот возник в результате размышлений, связанных с исследованием ископаемых рептилий, которых Жоффруа   считал   предками   крокодилов.
Интересно прежде всего то, как Жоффруа оценивает свои новые филогенетические исследования в аспекте истории зоологии. Эту историю он разделяет на семь эпох. Мы остановимся только на двух последних. Шестая эпоха открылась с провозглашением принципа Жоффруа о «единстве органического строения». Но теперь наступает очередь следующей, седьмой эпохи. Занимаясь рассмотрением разнообразия форм животных, зоология уже не ограничивается констатированием, что эти формы для каждого тела являются делом случайным, чисто специальным, а стремится связать изучение многообразия форм с теоретическими воззрениями на единство организации.
«Таким образом, — пишет Жоффруа в заключение этого рас суждения об эпохах развития зоологии, —- философия естественных отношений предоставила свои факты и как бы подготовила материал для учения об аналогии существ. Последнее, в свою очередь основываясь на рассмотрении фактов лестницы существ, сведенных к единой сущности, становится точкой отправления философской системы различий, т. е. исследования, в котором всякий факт различия отправляется в поиски другого, второго принципа причинности» . Этот «второй принцип» и есть воздействие окружающего мира на организм. «Качества, свойственные материи какого-нибудь организма, допустим А, становятся условиями сущности общего плана или типа; но наступает момент, когда начинается процесс развития, и А оказывается в новых условиях второго рода причиной необходимости, ибо А не может расти и развиваться иначе, как посредством элементов, непрестанно заимствованных из окружающего мира» .
Но окружающая среда варьирует: холод сменяет тепло, влажность сменяет сухость, и т. д. Возникает борьба факторов среды, и развитие «А» этим неизбежно, так или иначе, нарушается, попадая то в более, то в менее благоприятные условия. Это знает каждый садовод, собирая ежегодный урожай, качество и количество которого зависит от ряда условий сезона. Окружающий мир располагает множеством «вторичных влияний», противостоящих «первичным влияниям сущности каждого типа». Эта способность к «реакции и модификации», не преступая известной меры, однако может внести замешательство в развитие зачатка и препятствовать его развитию в течение зародышевой жизни. «Пришло, наконец, время констатировать существование и показать, что в организме надо изучать   два   разных сорта   факторов,   во-первых,   принадлежащие к существу зачатков и,   во-вторых, зависящие   от   вмешательства внешнего мира» (там же, стр. 69). Похожее по существу рассуждение мы уже видели у Гёте (см. стр.   145 настоящей книги). Эта мысль   о   зависимости   между   единством   типа   и   многообразием реальных форм в популярной форме изложена в биографии Жоф-фруа (Reynaud, 1838, стр. 321). Там обобщенно говорится: «...различия между разными организмами являются не различиями их природы   (ибо тип один, — И.   К.), а   лишь   различиями   степени развития (той или иной части организма, — И. К.), а последнее зависит от влияний факторов среды». Модернизируя    эту    мысль Жоффруа и тем устраняя известную смутность и примитивность ее формулировки у автора, мы могли бы   сказать, что он   стремится разделить и противопоставить друг другу систему факторов генотипа и систему факторов окружающей среды. Но надо отметить, что Жоффруа мало думал и писал о наследственности, хотя употреблял термин «наследственная болезнь». Сам Жоффруа «философски» поясняет свою мысль следующим образом: «Таким образом, для развивающихся естественных тел имеются два принципа, находящихся в постоянной борьбе. Это, несомненно, полагал и хотел выразить знаменитый философ Лейбниц, когда он определял вселенную к а к единство в многообразии»   («Sur le degre d'influerice du monde ambiant.. .», стр. 69). Только теперь стало понятно применение этой идеи в зоологии, думал Жоффруа, и зоология может предоставить философии весьма ценные для нее факты, почерпнутые из «физического мира».
И в своем мемуаре о родстве современных и «допотопных» видов Сент-Илер писал о «необходимом возвращении тех же форм и, следовательно, о появлении вновь тех же видов, т. е. этой тенденции к правильному развитию, которую я выражаю словом nisus „formativus" (термином Блюменбаха)» («Memoire ou Ton se propose...», 1828, стр. 214). Вспомним Бюффона!
Жоффруа останавливается на любопытном примере «философского» понимания различий животных. Такие различия взрослых животных используются для классификации, но их теоретически не объясняют. Однако если обратиться к исследованию явлений метаморфоза раннего возраста и причинам, которые действуют в этот «критический» период, то это не окажется бесполезным, с точки зрения «философии», т. е. теории. И Жоффруа пытается объяснить, почему голова лягушки имеет полуэлиптическую форму. Взрослый возраст этого животного нам не дает ответа на этот вопрос. Мы найдем его, изучая раннее развитие лягушки. «Лягушка была сначала рыбой в состоянии головастика», писал Жоффруа («Sur le degre d'influence du monde ambiant. . .», стр. 73). В соответствии со своим рыбообразным состоянием ее дыхательные органы (жабры) находились под задним отделом черепа, который раздался вширь, покрывая жабры. Этим Жоффруа и объясняет особенности головы лягушки. Нет надобности разъяснять ошибочность этого рассуждения Жрффруа. В примере Жоффруа интересно направление его исканий: привлечь ранние этапы эмбрионального развития и их условия для понимания особенностей дефинитивной формы и ее своеобразия. Верная интуиция Сент-Илера здесь, как и в других случаях, конкретно выражалась в ошибочно понятых фактах.

Кювье самый знающий сравнительный анатом своей эпохи

admin — Wed, 30 Dec 2009 14:07:10 +0000

Кювье, как самый знающий сравнительный анатом своей эпохи, строя «естественную» систему животных, пришел к выводу, что прямолинейная лестница существ старых авторов ошибочна и отказался от нее. Не отрицая существования «известного рода деградации и перехода от одного вида к другому», Кювье, однако, утверждал: «Предполагаемая лестница существ является лишь ошибочным применением ко всему творению частных наблюдений, которые остаются верными только в тех пределах, в которых они были сделаны; и это применение, по-моему, повредило прогрессу естественной истории в последнее время в такой степени, что трудно даже себе представить» («Le regne animal. *.», стр. XXI). Можно строить, по мнению Кювье, «лестницы», т. е. серии постепенного усложнения, хотя бы для каждого органа, но в одном каком-нибудь организме ступени не будут совпадать, так как он может иметь одни органы на более высокой ступени развития, чем другие («Lecons. . .», стр. 59—60). Прямолинейная лестница существ, как понимал ее, например, Бонне, предполагает единство «плана» или «типа» строения всех ее членов, что особенно старательно и последовательно пытался показать Робине и чем пользовался   Жоффруа,   доказывая   единство   строения   всех   животных (см. стр. 71 и 260 настоящей книги). Поэтому, отвергая единую лестницу существ, Кювье отвергал и единство «типа», а это единство было как раз одной из важнейших идей зоологических «философствований» Жоффруа Сент-Илера. В 1830 г. вопрос о единстве «типа» стал центральным вопросом знаменитого спора Кювье с Жоффруа.
Кювье, на основании своего исключительно большого и строгого знания животного царства, произвел глубокую реорганизацию системы животных. Он отказался от старого деления на два основных ствола — животных с «красной» и с «белой» кровью, или «позвоночных» и «беспозвоночных» (деление, которое в реформированном виде все же сохранилось в науке до наших дней) — и пред-ложил, как известно, деление всех животных на четыре «ветви» (embranchemens), которые он называет еще «главными формами» (formes principials) и «общими планами» (plans generaux), «по которым все животные, как кажется, моделированы и низшие подразделения которых... являются только довольно незначительными модификациями, основанными на развитии или добавлении некоторых частей, по существу ничего в плане не меняющих» («La regne animal...», стр. 57). Только одна из «ветвей» — «позвоночные», а три другие охватывают «беспозвоночных» — это «моллюски», «членистые» и «лучистые» животные, и эти три ветви столь же высокого систематического уровня, как и «позвоночные». Позже эти «ветви» Кювье, или «планы», получили, по предложению Бленвиля, название «типов», которое сохранилось до наших дней. Слово «тип» здесь употребляется в несколько ином смысле, чем в понятии «морфологический тип», — прежде всего систематическом. Распределение животных на эти четыре «ветви» Кювье произвел на основании анатомии животных прежде всего, используя свои знания о «преобладающих» органах: в разных «ветвях» такие органы разно построены и находятся в разном взаиморасположении, например, нервная и кровеносная система позвоночных весьма существенно отличается от аналогичных систем «членистых» животных (насекомых, кольчатых червей и др.). Кювье вообще считал, что по своему строению все четыре «ветви» животного царства резко отделены друг от друга и никаких переходных форм от одной к другой не существует. Чтобы лучше понять эти четыре «ветви» животного царства по Кювье, надо, хотя бы очень кратко, познакомиться с особенностями каждой из них.
Посмотрим, как Кювье характеризует первую из этих «ветвей», или «больших подразделений»,—позвоночных. «В первой из этих форм, к каковой относится человек и животные, наиболее похожие на него, мозг и основной ствол нервной системы скрыты в костной оболочке, состоящей из черепа и позвоночника; по бокам средней части этого столба прикрепляются ребра и кости конечностей, образующие остов тела, мускулы в общем покрывают кости, которыми они двигают, а внутренности помещаются в голове и туловище. Животных этой формы мы будем называть позвоночными животными   (Animalia vertebrata).
«Кровь у них красная, мускулистое сердце; рот с двумя горизонтальными челюстями; отчетливые органы зрения, слуха, обоняния и вкуса, расположенные в полостях лица. Никогда не более четырех конечностей; пол всегда раздельный и более или менее то же распределение масс мозга и главных ветвей нервной системы.
«Рассматривая ближе каждую часть этой большой системы, можно всегда найти некоторые аналогии даже у видов, наиболее удаленных друг от друга, и можно проследить деградации того же самого плана от человека до последней рыбы» (там же, стр. 57, 58).
Однако, вопреки мнению Жоффруа, Кювье вовсе не считал, что все морфологические элементы, как например кости, будут так или иначе повторяться у всех позвоночных и что из классов позвоночных можно построить восходящий ряд, показывающий постепенное усложнение их строения. Так, обсудив и доказав в первом томе своей «Естественной истории рыб» (1828 г.) ошибочность сближения рыб с головоногими моллюсками, из которых натурфилософы «выводили» рыб, Кювье писал: «Сближение рыб с другими позвоночными не так уж плохо обосновано. Здесь по крайней мере начинается заметное сходство в числе систем органов и их взаимных коннексий (связей, — И. К.); но это еще далеко, я не говорю до идентичности, я говорю — даже до видимости прогрессивного хода» (стр. 546). И дальше: «Мы приходим к заключению, что если существуют черты сходства между органами рыб и таковыми других классов, то лишь в той мере, в какой схожи их функции» (там же, стр. 550). Иными словами, Кювье объясняет сходство строения классов позвоночных сходством функции соответствующих органов. Модернизируя его мысль, можно было бы сказать, что это сходство есть нечто вроде конвергенции, как сходство формы тела рыбы и кита, плавника первой и ласта второго и т. д. При этом Кювье не ищет научного объяснения такому сходству, а довольствуется ссылкой на целесообразность устройства животных (ср. стр. 238 настоящей книги).
Кювье, как известно, не выделял особо гомологического сходства частей животных, чем так усердно занимался Жоффруа. И потому коннексий в том смысле, как этот термин понимал Жоффруа, он не различал, и этот род явлений вливается у Кювье в общее представление о корреляциях. Конечно, коннексий Жоффруа тоже корреляции, но особого рода — корреляции гомологичных частей как таковых, с чем Кювье не считался. Это не могло не отозваться на теории типов Кювье.
Но вернемся к характеристике «ветвей» животного царства по Кювье и для сравнения познакомимся еще с характеристикой третьей «ветви», к которой относятся насекомые, черви и т. д. «Их нервная система   состоит   из двух   длинных   шнуров, тянущихся вдоль живота, утолщающихся через интервалы в узлы или ганглии. Первый из этих узлов, помещающийся над глоткой, называемый мозгом, нисколько не больше остальных. Оболочка их туловища разделена поперечными складками в известное число колец, покровы которых являются то твердыми, то мягкими, но к их внутренней поверхности всегда прикрепляются мускулы. Туловище часто несет на себе расчлененные конечности, но также часто оно бывает лишено их.
«Этим животным мы дадим название Членистых животных (Animalia articulata).
«Это среди них наблюдается переход от кровообращения по замкнутым сосудам к питанию путем всасывания и соответствующий переход от дыхания в ограниченных органах к таковому посредством трахей или воздушных сосудов, простирающихся по всему телу. Органы вкуса и зрения у них самые отчетливые; одно семейство обнаруживает органы слуха. Их челюсти, когда они имеются у них, всегда боковые» («La regne animal...», стр. 59—60).
Мы видим, что эти две характеристики первой и третьей «ветви» построены аналогично: начинаются с описания нервной системы, далее идет речь о скелете и конечностях. Это главная часть характеристики заканчивается названием группы, а далее идет описание кровеносной системы, органов чувств и других особенностей низшего ранга.
В таком же роде дается описание двух других «ветвей» животного царства — «моллюсков» и «лучистых» животных. Эти четыре больших группы являются в системе Кювье высшими единицами и каждая из них распадается на классы и другие низшие подразделения вплоть до видов. Своим идеалом Кювье считал «естественную систему». «Так называется, — писал он, — такое распределение, в котором существа того же рода (genre) оказались бы более по-соседству, чем с теми, которые относятся к другим родам; роды одного и того же отряда более сближены, чем роды всех других отрядов и так далее. Эта система — идеал, к которому естественная история должна стремиться; ибо очевидно, если бы удалось ее достичь, то получилось бы точное и полное отображение (expression) всей природы. Действительно, каждое существо определяется через черты сходства и различия с другими, а все эти отношения были бы вполне представлены благодаря распределению, на которое мы только что указали.
«Словом, естественная система была бы вся наука, и каждый шаг, который делается системой, приближает науку к ее цели» (там же, стр. 11 — 12).
В этих словах Кювье как бы выражено все величие его научной задачи и вся ограниченность ее. Действительно, описание строгое, точное, стройное и всеобъемлющее всего царства животных, и вообще всех трех «царств природы», и классификация на основании такого описания — задача грандиозная и нужная, однако не столь Простая, как казалось Кювье, на уровне науки его эпохи. Но что таким построением естественной системы природных тел не исчерпывается все естествознание, это столь очевидно в наше время, что останавливаться на этом не стоит. Кювье счел за «всю науку» лишь один план познания ее, и в этом его ошибка. Известно, что своеобразный «позитивизм» его мировоззрения удерживал его от всякого рода «философских» вопросов, как вопросы о происхождении предметов природы, из которых строится естественная система, их изменчивости и т. п.

Методы наблюдения Кювье

admin — Mon, 30 Nov 2009 14:04:12 +0000

«Что существуют сокровенные причины всех этих связей, это именно наблюдение и заставляет предполагать, независимо от общей философии», полагает Кювье и дальше развивает эту мысль на примерах «градации» корреляций органов. «Например, — пишет Кювье, —- зубная система копытных нежвачных животных в общем более совершенна, чем у жвачных, так как первые имеют резцы или клыки и почти всегда и те и другие на обеих челюстях; в то же время и строение их ног в общем более сложно, так как они имеют больше пальцев или копыта, которые менее покрывают фаланги, или большее число костей предплюсны, или малую берцовую кость, более отделенную от большой берцовой кости, или, наконец, они соединяют часто в себе все эти признаки. Невозможно указать причины этих взаимоотношений, на то, что они не случайны, доказывает то обстоятельство, что каждый раз, как парнокопытное животное обнаруживает в устройстве зубов известную тенденцию приблизиться к животным, о которых мы говорим, то та же тенденция проявляется также и в устройстве его ног». В качестве примера Кювье рассматривает верблюдов и оленьков. «Таким образом, имеется какое-то постоянное взаимоотношение между двумя органами, на вид совершенно чуждыми, и градации их форм взаимно соответствуют без перерыва, даже в тех случаях, когда мы не можем себе дать отчета в их связи».
«Итак, — заканчивает данное рассуждение Кювье, — принимая метод наблюдения как добавочное средство, когда теория оставляет нас без ответа, мы узнаем детали, приводящие нас в удивление. Малейшая ямка в кости, малейший апофиз имеют отпределенный характер в зависимости от класса, отряда, рода, вида, которому они принадлежат, до такой степени, что каждый раз, когда мы имеем только хорошо сохранившийся конец кости, можно, пользуясь более или менее искусно аналогией и фактическим строением, определить все эти вещи столь же достоверно, как если бы мы имели целое животное. Я много раз проверял этот метод на частях известных животных, прежде чем всецело довериться ему для ископаемых, но он всегда давал столь безошибочные результаты, что я не имею ни малейшего сомнения в верности полученных мною данных» (там же, стр. 135—136). Известно, какие блестящие результаты дал этот метод по реконструкции вымерших млекопитающих и других позвоночных, когда Кювье действительно воссоздавал по одной кости все животное и когда позднейшие находки более полного скелета того я*е животного подтверждали правильность реконструкции, сделанной великим зоологом. Конечно, надо было иметь проницательность, знания и память Кювье, чтобы так успешно применять этот метод.
Принцип корреляции частей животного служил Кювье не только для «воскрешения» форм вымерших животных (эту работу он считал, как известно, лишь частью своих сравнительноанатомических работ). Кювье пользовался своим принципом и для изучения современных животных и построения «естественной системы» их.
На принципе корреляции базируется другой принцип, который называется принципом «Субординации признаков» (или органов). Этот принцип ввели в ботанику оба Жюсье, в зоологии впервые применил и разработал его Кювье. Во введении к «Царству животных» (1817 г.) Кювье писал: «Все части живого существа должны соответствовать друг другу; есть такие признаки, которые исключают другие, и есть, наоборот, такие, которые необходимы. Когда, следовательно, известны те или другие черты какого-нибудь существа, то можно заключить, какие с ними сосуществуют и какие несовместимы; части, свойства или черты строения, которые имеют наибольшее число несовместимых отношений или же сосуществования с другими, иначе говоря, оказывающие самое значительное влияние, являются теми, которые называются необходимыми признаками, преобладающими; остальные — признаки подчиненные, в разной степени.
«Это влияние признаков, — продолжает Кювье, — иногда определяется рациональным путем благодаря рассмотрению природы органов; когда это невозможно, употребляется простое наблюдение, и верный способ распознать необходимые, вытекающий из самой природы их, в том, что они самые постоянные и что в длинной серии разных существ, сопоставленных по степени их сходства, эти признаки изменяются последними.
«Из их влияния и их постоянства также вытекает правило, что их надо предпочитать для обозначения больших разделов (системы,—И. К.); и по мере того как происходит спуск к более низким подразделениям (системы, — И. К.), спускаешься также к признакам подчиненным и изменчивым» («Le regne animal.. .», стр. 10—11).
О каких же частях и органах говорит здесь Кювье? Надо помнить, что, в отличие от Линнея и других зоологов-систематиков своего времени, Кювье широко использовал сравнительную анатомию для классификации, начиная еще с ранних работ своих и привлекая по возможности все признаки для сравнения. Он заставил «идти единым фронтом анатомию и зоологию, рассечение и классификацию», т. е. параллельно занимался тем и другим, считая, что благодаря этому обе науки «взаимно оплодотворяют друг друга: сравнительная анатомия дает важный материал для естественной систематизации животных, а такая группировка их необходима для последовательного сравнения их органов» {там же).
Вполне в духе Бюффона» (см. стр. 49 настоящей книги), Кювье в более ранние годы так писал об изменчивости признаков низших разрядов: «Оставаясь всегда в рамках, которые предписывают необходимые условия существования, природа предается вполне своей плодовитости, поскольку эти условия ее не лимитируют; и никогда не выходя из малого числа возможных комбинаций между существенными модификациями необходимых органов, она, как кажется, в бесконечной игре создает все добавочные части. Для них нет какой-то необходимой формы, определенного расположения; даже часто кажется, что такая часть не должна быть полезной, чтобы оказаться реализованной достаточно, чтобы она была возможной, т. е. чтобы она не нарушала строй целого. Поэтому-то, по мере того как мы удаляемся от главных органов и приближаемся к менее важным, мы находим большее разнообразие; и когда мы доходим до поверхности (организма,—И. /С.), где, по природе вещей, размещены преимущественно части, менее существенные и повреждение которых менее опасно, число изменений становится столь значительным, что все труды натуралистов еще не могли достигнуть того, чтобы дать о них надлежащее представление» («Lemons. ..», стр. 59).
Кювье группировал органы по функциям: органы движения, органы чувств, органы пищеварения и т. д., как это делали до него со времен Аристотеля и как это, в сущности, делается и в наше время. И далее он тщательно изучал органы отдельных видов по этим группам, описывал, сравнивал и классифицировал. На этом лути он находил и выделял те органы, которые назвал «преобладающими», и те, которые он считал в разной степени «подчиненными». Это был «восходящий» путь, от низших систематических единиц к высшим. И здесь он следовал за своими предшественниками, прежде всего за Аристотелем и Бюффоном. Вслед за ними он различал в животном два рода функций: животные и растительные (последние он называл «жизненными») («Le regne animal...», стр. 36). Первые — это функция раздражимости и чувствительности и главный орган их — нервная система; вторые — питание и размножение, и центром этих «вегетативных» органов он считал сердце вместе с кровеносной системой (там же, стр. 55). «Преобладающие» органы, а по Кювье, это прежде всего мозг и нервная система («нервная система — это в сущности все животное»,— писал Кювье в 1812 г.), в свою очередь служили основанием для группировки животных при классификации для создания основных, высших систематических единиц, как уже упоминалось. Исходя от этих «преобладающих» органов, руководствуясь их строением при группировке животных, приходилось идти «вниз» от крупнейших систематических единиц к низшим. Оба пути — «вверх» и «вниз» — взаимно дополняли и контролировали друг друга. Например, расположение нервной системы внутри черепа и позвоночника было критерием для объединения животных в «класс» позвоночных и т. д. Кювье путем рациональных рассуждений стремился показать соподчиненность органов: органов движения органам пищеварения, органов кровообращения — дыхательным, и т. д., стараясь в конце концов показать подчинение всех органов нервной системе. Однако такие попытки не всегда были хорошо обоснованы, особенно утверждение, что нервная система — это основа животного.

«История развития животных»

admin — Fri, 30 Oct 2009 15:06:45 +0000

Бэр отлично знал, в конце 20-х годов, когда писал «Историю развития животных», эволюционные теории своего времени, но относился к ним критически, с осторожностью.
«Стали думать, -— пишет Бэр, — что различные животные формы постепенно развились одна за другой, и, мне кажется, забыли, по крайней мере некоторые, что такая метаморфоза есть только способ нашего мышления» (стр. 287—288). И дальше Бэр прямо высмеивает трансформистские учения в ламаркистском духе — ничем научно не обоснованные фантастические представления о том, как рыба превращается в наземное животное и т. д. (там же, стр. 288). Интересно, что в старости Бэр писал, что в 1828 г. в «Истории развития животных» он не говорил об «эволюционной теории в смысле новейшей» и добавляет: «Более того, в пятом схолии первого тома я решительно высказался против царившего в то время воззрения о трансмутации. Дело в том, что стало обычаем, и его особенно поддерживали И. Ф. Меккель и Окен, утверждать, что человек проходит во время своего развития через различные более высокие формы животных. Он, таким образом, последовательно оказывается инфузорией, насекомое — рыба, амфибия — птица, низшее млекопитающее и, наконец, человек. Натурфилософия приучила мыслителей считать известное сходство за тождество, не выделяя, в чем заключается сходство и в чем различие» («Ueber Darwins Lehre», стр. 241-—242). Иначе говоря, речь здесь идет о так называемом «законе параллелизма» о котором сказано выше (стр. 159), и о фантастическом «трансформизме» в натурфилософском духе, этим «законом» требуемом. Разумеется, что такой «трансформизм» был далек от трансформизма дарвиновской эпохи, и это важно помнить при рассмотрении эволюционных воззрений
Бэра.
Чтобы правильно разобраться в эволюционных воззрениях Бэра, не сразу понятых и потому вызывающих противоречивые интерпретации, надо помнить следующее: Бэр был ученик натурфилософов: Бурдаха, у которого учился в Дерпте и на кафедре которого потом работал в Кенигсберге, а также Дёллингера. Бурдах, в бытность свою в Дерпте, был трансформистом в самой общей и, собственно, необоснованной форме: он учил, что низшие формы организмов путем постепенных превращений образовали высшие формы. Бэр усвоил этот взгляд и, как натурфилософ (каким он оставался до конца своих дней), верил в правдоподобность трансформизма. Однако в качестве естествоиспытателя, с тех пор, как стал самостоятельно исследовать природу, он все строже относился к научным обобщениям и считал верным лишь то, что достаточно ясно и прочно обосновано фактами. Трансформизм в 20-е годы был еще далеко не достаточно научно обоснован, и потому, как естествоиспытатель, Бэр не мог согласиться с фантастическими наукообразными утверждениями Окена, Родига или Ламарка.
Занятия эмбриологией служили Бэру подтверждением вероятности трансформизма, однако он никогда не спешил делать выводы, подобные тем, которые утверждали сторонники «теории параллелизма» (ср. стр. 212). Любопытны, например* рассуждения Бэра в популярной лекции 1822 г. о зарождении (Zeugung),1 в которой он сообщает о своих наблюдениях над развитием цыпленка. Бэр говорит, что зародыш возникает из яйца, яйцо из тканей яичника и т. д., так что нет в этом ряду новообразования (Neubildung), а только преобразование (Umbildung). «Так как мы всегда видим в развитии индивидуума только превращения и никогда не видим абсолютного начала, то также и различные формы, которые мы называем видами (Arten), должны были постепенно образоваться друг из друга, без того чтобы быть порожденными в их разнообразии», — говорит Бэр в этой лекции. Здесь идея трансформизма высказана в общей форме совершенно ясно, однако Бэр не подкрепляет ее какими-нибудь фантастическими примерами превращения одного вида в другой, достоверных же фактов у него нет. Иначе говоря, раннее представление Бэра о трансформизме лишь по своей идейной направленности, а не обоснованию, более научно, чем мифические сказания о превращениях (метаморфозах).
Тем же духом общего превращения всех земных тел проникнута лекция «О развитии жизни на Земле», то же 1822 г., сохранившаяся в рукописи и недавно напечатанная в русском переводе (Ан налы биологии, т. I, 1959).
Бэр описывает в общих чертах постепенное возникновение жизни из неживой материи и развитие органической природы ка Земле. «История жизни на Земле показывает растущее господство жизни над массой», говорит Бэр и считает, что в конце концов «история Земли есть история жизни» (там же, стр. 395). Однако он все же предполагал, что Земля «порождает» организмы, оставляя открытым вопрос, каким образом это происходит. Так, указав на то, что должно было быть три последовательных «периода» возникновения живых существ, Бэр заявляет, что «производительная сила Земли в разные периоды была различной. Производительная сила Земли, говорим мы потому, — поясняет он, — что естествоиспытатель ничего, кроме Земли, не может признать за производительницу живущего на ней» (там же, стр. 385). И далее Бэр рассматривает ряд примеров зависимости организцаии животных от климата, указывая при этом на несколько случаев похожих организмов в одинаковых климатах.
Далее Бэр пишет: «.. .если сходные климаты, как бы ни были они разъединены другими климатами или морями, производят одинаковых животных и одинаковые растения, значит мы не можем отрицать и первоначальное порождение одинаковых форм в совершенно различных пунктах Земли при одинаковых внешних условиях и тем более должны склоняться к тому, чтобы приписывать их возникновение условиям почвы, т. е. считать производительницей всех живых существ — Землю» (там же, стр. 386).
По существу Бэр не говорит здесь ничего нового. «Порождение» Землей живых существ, представление, близкое к мифическому о Матери-Земле, допускали до Бэра, по-видимому, многие ученые: Бюффон, Кант в «Критике способности суждения» и другие.
Прямым научным подтверждением существования «порождающей» способности Земли Бэр, по-видимому, считал существование «самозарождения» организмов и ставил сам такого рода опыты, которые, как он считал, давали положительные результаты. Бэр считал воду той средой, где началась жизнь, и даже думал, что предки человека возникли в море, (см.: Райков, 1951, стр. 114— 116). Эти взгляды Бэра изложены в статье «О происхождении и распространении человеческих рас», написанной, вероятно, в начале 20-х годов и сохранившейся в архиве Бэра. В этой статье есть, между прочим, характерная фраза, обращенная к читателям: «Вы не должны требовать от меня, чтобы я объяснил вам, как возникли в море первые зачатки человека. Полнейший предрассудок думать, что естествоиспытатель может что-либо подобное объяснить» (там же, стр. 116).
Итак, Бэр считал, что живые существа постепенно возникали и развивались на Земле, «порождаемые» ею, — и человек возник последним, а каким образом это происходило, он не мог объяснить.
Приблизительно через ю лет, в начале 30 -х годов, Бэр стал говорить о трансформизме как реальном факторе эволюции, правда в сравнительно ограниченной форме. В этом отношении показательна его статья под названием «Самый общий закон природы во всяком развитии» (1834 г.), напечатанная Бэром в 1864 г. в первом томе его «Речей» («Reden...»). И позже, после выхода книги Дарвина, Бэр остался «ограниченным» трансформистом, критиковал «гипотезу» Дарвина о естественном отборе и, как и в молодые годы, был убежден в прогрессивном ходе эволюции, обосновывая свой взгляд, конечно, новыми фактами, в изобилии добытых наукой за его долгую жизнь.

Исследования по беспозвоночным Оуэна

admin — Wed, 30 Sep 2009 15:56:15 +0000

Среди исследований по беспозвоночным, кроме вышеупомянутой работы о Наутилусе, наиболее известны работы о трихине, ли-мулусе, о головоногих моллюсках и другие. В 1843 г. Оуэн выпустил «Лекции по сравнительной анатомии и физиологии беспозвоночных».
По позвоночным известны: исследования зубов («Одонтогра-фия», 1840—1845 гг.), костей, мозга; далее — развития сумчатых и особенностей однопроходных, «Сравнительная анатомия и физиология позвоночных» в 3 томах (1866—1868 гг.) и другие сочинения.
К известнейшим работам Оуэна относятся его палеонтологические исследования. Среди них: о таксодоне, крупном ископаемом копытном, которым также занимался Дарвин, об ископаемых британских млекопитающих и птицах, о британских рептилиях, о вымерших птицах, среди них о новозеландском моа, громадной птице, которую Оуэн восстановил по бедру, и т. д. Оуэн описал также Археоптерикса («первоптицу») — это один из самых интересных палеонтологических объектов Оуэна. Оуэн также обработал палеонтологический материал (1840 г.), привезенный на «Бигле» из известного кругосветного путешествия.
К эпохе расцвета научной деятельности Оуэна относятся его известные работы по теоретическим вопросам зоологии, произведенные в 40-е годы. Среди них книга об «архетипе», вышедшая в 1848 г. на английском языке и в 1855 г. на французском, с исправлениями и добавлениями. В 1849 г. вышла книга о природе конечностей («On the Natur of Limbs»). В этих сочинениях Оуэн развивает свой взгляд на гомологии и аналогии, опираясь, по-видимому, на работы своих современников Мак-Ли (McLeay) и Стриклэнда (Strickland) (ср.: Haupt-Hamburg, 1935), а также об «архетипе» как основной форме скелета всех позвоночных, выражении «единства в многообразии» всевозможных конкретных скелетов позвоночных. Подробнее об этой концепции Оуэна, тесно связанной с его учением о гомологии, речь будет дальше.
Нам остается еще сказать несколько слов о второй половине жизни Оуэна. В 1856 г., в зените своей славы, когда Оуэн слыл первым анатомом и зоологом Европы, он покинул Хантеровский музей и поступил на должность «суперинтенданта» (директора) вновь организуемого отдела естественной истории Британского музея. Оуэн много потрудился над организацией и развитием этого отдела, проработав там до 1883 г., когда по старости ушел на покой и жил в «очаровательном» коттедже близ Лондона, в Ричмонд-парке. Потеряв жену и единственного сына, Оуэн доживал свои дни среди внуков. Оуэн любил природу, которой наслаждался в тиши своего сада, хотя в основном был «кабинетным» ученым. Последние работы его посвящены наблюдениям над птицами в его саду. Оуэн любил поэзию, художественную литературу и музыку; он играл на виолончели и флейте, разумеется как любитель.
Будучи строгим, точным и зорким исследователем в духе Кювье, Оуэн, в отличие от великого француза, был, однако, склонен к натурфилософии и, создавая свой «архетип», стремился совместить свою точную научную манеру работать с идеалистической фантазией.
Хотя Оуэн был современником Дарвина, он до конца жизни оставался верен тенденциям «трансцендентальной», или «идеалистической» морфологии. Его считают эпигоном, но вместе с тем и завершителем этого направления в середине XIX в. Он не упускает случая сообщить мысли своих предшественников по вопросу, о котором он сам высказывается, отдавая должное Вик д'Азиру, Гёте, Жоффруа, Окену и другим.
Оуэн сыграл значительную роль в истории морфологии. Прежде всего, надо указать на то, что он создал понятие «гомология», прочно вошедшее в науку. Этот термин он заимствовал из геометрии, где им обозначаются «стороны одинаковых фигур, противостоящие соответствующим равным углам, или же обозначаются части, имеющие те же пропорции» («Principes d'osteologie comparee. . .», 1855,стр. 25). Противопоставляя гомологию органов аналогии, Оуэн так определяет эти понятия: «Аналогичны. — Часть или орган, который у одного животного обладает той же функцией, которой обладает другая часть или другой орган у другого отличающегося животного. Гомологичны. — Те же органы у разных животных при всевозможных вариациях их формы и функции. Маленький Draco volans (летающий дракон — рептилия, способная парить в воздухе благодаря особому аппарату, поддерживаемому длинными ребрами, — И. К.) может служить весьма ясным примером этих двух отношений, — пишет Оуэн. -— Передние конечности, составленные в основном из тех же частей, как и крылья птиц, гомологичны им; тогда как парашют, составленный из иных частей и тем не менее выполняющий ту же функцию, как и крылья птицы, аналогичен им» (там же, стр. 28—29). Отчетливое различение этих двух понятий — гомологии и аналогии — сыграло большую роль в развитии морфологии, и оба эти понятия и в наши дни употребляются в основном в том же смысле, в каком их понимал Оуэн. Примеры того и другого рода явлений приводятся в учебниках не только высшей, но и средней школы и в повторении здесь не нуждаются.
Оуэн ясно сознавал значение «коннексий», относительного взаиморасположения гомологичных частей, независимо от различий в ходе развития их. «Несомненно существует, — писал он, — большое общее сходство в способе развития гомологичных частей; но формы, пропорции, функции и даже субстанция этих частей могут быть модифицированы без того, чтобы их основные гомологические отношения были бы этим стерты. Эти отношения принципиально, если не всецело, являются детерминированными относительным положением и коннексией частей; и они могут существовать независимо от формы, пропорции, субстанции, функции и даже сходства развития» (там же, стр. 27). В этом отношении Оуэн расходился с Жоффруа, который, по-видимому, был склонен думать, что гомологичные органы развиваются похожим образом (ср.: Ann. Sci. nat., VI, 1825).
Оуэн различал три вида гомологии. Первый — тот, который определен выше: «когда соответствие какого-нибудь органа определяется его коннексиями с органом другого животного; определение этой гомологии указывает, что эти животные построены по общему типу» («Principes. . .», стр. 29). В таком случае речь идет о гомологии каких-нибудь конкретных частей, например не только передних конечностей, как в вышеприведенном примере дракона и птицы, но отдельных костей этих конечностей. Это то, что Оуэн назвал «специальной» гомологией. Такого рода гомологизацией занимались ученые еще с античности, «аналогизируя» чешуи и перья, как Эмпедокл, «отождествляя» межчелюстную кость обезьяны и человека, как Вик д'Азир и Гёте, и т. д. И надо помнить, как правильно указал Оуэн, что за этой «специальной» гомологизацией почти всегда в той или иной мере смутно предполагается общность типа, общность плана строения тех животных, у которых имеются гомологичные части.
«Более высокое гомологическое отношение, — пишет Оуэн, — есть то, когда часть или ряд частей относится к основному типу и упоминание которого предполагает знание архетипа (прототипа, основного типа, — И. /(.), по которому построена естественная группа животных, например позвоночных» (там же, стр. 29). Так, признание какой-нибудь конкретной кости в качестве элемента этого архетипа (подробнее речь о нем будет дальше), т. е. отнесение ее к этому общему типу, будет выход из сферы «специальной» гомологизации в сферу общей гомологизации, ибо архетип Оуэна, в отличие от прежних представлений об общем типе, отличался предельной разработкой и полнотой такого рода схемы. Наконец, Оуэн выделяет третий вид гомологии, развивая то, что было начато Вик д'Азиром, что часто называется «сериальной» гомологией и что было использовано натурфилософией (см. стр. 83 настоящей книги). Это, как известно, гомологическое сходство частей в пределах одного и того же организма: передних и задних конечностей, нервов и т. д., особенно же позвонков. Последними особенно усердно занимался Оуэн и с ними, как мы увидим дальше, тесно связана его теория построения архетипа. Оуэн предложил называть термином «гомологичные» части разных организмов, гомологичные же части одного и того же организма, как позвонки, называть «гомотипичными». В наше время этот род сходства называют «го-модинамия», а «гомотипией» обозначаются симметричные органы правой и левой стороны (см.: Шмальгаузен, 1947, стр. 18).

Оуэн был последним крупным представителем доэволюционной морфологии

admin — Sun, 30 Aug 2009 15:58:24 +0000

Как выше говорилось, Оуэн был последним крупным представителем доэволюционной морфологии, на нем заканчивается приблизительно столетний период весьма продуктивного развития морфологии, начавшийся с Бюффона и Добантона. Мы видели, как смутная идея «общего типа» или «прототипа», унаследованная наукой XVIII в. через ряд посредников от античности, идея «прототипа», идеалистически понимаемого, постепенно, служа рабочей гипотезой, вела к накоплению научных знаний о закономерности строения животных, к замене идеалистического представления о прототипе, к научному представлению о морфологическом типе.
С 1859 г. начался новый период развития проблемы морфологического типа, протекавший в свете эволюционной идеи и борьбы вокруг нее. Этот период в общем продолжается и в наши дни, и без знания и понимания исторического прошлого интересующей нас проблемы трудно, мне кажется, понимать происходящее в ней сегодня.
Как известно, в литературе додаравинскую, или «дофилогенети-ческую», морфологию нередко называют «идеалистической морфологией», противопоставляя ее «филогенетической», или «эволюционной» морфологии, подразумевая под последней ту морфологию, которая развилась на основе дарвинизма. В самом названии «идеалистическая» звучит в той или иной мере явно известное пренебрежение и враждебность к «старой» морфологии, часто ассоциируемой с натурфилософией, которая во второй половине XIX в. и в XX в. широко подвергалась заслуженным и незаслуженным
поношениям.
«В «идеалистической», как и в «эволюционной», морфологии можно и необходимо различать две стороны: реальные, конкретные исследования строения организмов и ценные, обоснованные обобщения, вытекающие из этих исследований, с одной стороны, и общетеоретические, «философские» попытки истолкования и понимания чисто научных исследований, с другой. Иначе говоря, можно различать реальную, научную ценную сторону «идеалистической» морфологии и, как своего рода «надстройку», ее «философское объяснение». И если последнее спорно и может быть отвергнуто, то научная часть «идеалистической» морфологии приемлема и в наше время с необходимыми научными поправками и дополнениями, как всякое настоящее научное завоевание, ибо отражает действительность (ср.: Бляхер, 1961). Поэтому название «идеалистическая» для додарвинскои морфологии справедливо считается некоторыми учеными неудачным (ср.: Remane, 1956, стр. 12—13). Ведь никто не счел бы уместным называть Эвклидову геометрию, в отличие от аналитической геометрии или какой-либо иной, «идеалистической геометрией», ссылаясь на то, что были в древности мыслители, которые приписывали геометрическим фигурам метафизическое существование и т. п. Поэтому доэволюционную морфологию следовало бы называть: «доэволюционная», или «чистая», или «классическая», а быть может, еще иначе что отмечало бы ее своеобразие, не внося при этом оттенка пренебрежения в название блестящего периода развития морфологии. Научная ценность достижений доэволюционной морфологии была должным образом оценена прежде всего никем иным, как самим Дарвином, который назвал ее, как известно, «подлинной душой» естественной истории и ясно, убедительно изложил новое понимание старых морфологических данных с точки зрения эволюционной теории . Эти хорошо известные слова Дарвина остались классическими до наших дней.

Изидор Жоффруа Сент-Илер

admin — Thu, 30 Jul 2009 16:54:36 +0000

Сын знаменитого Этьена Жоффруа Сент-Илера, Изидор (Isidor Ge-offroy St.-Hilaire, 1805—1861) вырос под влиянием идей и деятельности своего отца, работая вместе с ним. В 1837 г. он издал большое сочинение по тератологии (науки об уродствах) (Geof-froy St.-Hilaire, 1837), в котором развиваются идеи старшего Жоффруа и систематически излагается огромный материал.
С 1841 г. Изидор Жоффруа Сент-Илер был профессором Музея естественной истории в Париже (некогда Ботанический сад, реорганизованный Бюффоном) и читал там зоологию и общую биологию. Он был также академиком. После смерти отца он написал замечательную книгу о его жизни, трудах и доктрине (Geof-froy St.-Hilaire, 1847).
В конце жизни Жоффруа предпринял издание большого многотомного труда «Общая естественная история» («Histoire naturella generale des regnes organiques», 1854—1860), который не успел закончить; вышли два тома и значительная часть третьего. Первый том посвящен истории биологии, теоретическим и методологическим вопросам. Во втором томе говорится об органическом мире, о понятии жизни, о свойствах растений и животных и об особенностях человека. Далее подробно развивается учение о виде. Важно, что Изидор Жоффруа учит об ограниченной изменчивости видов под влиянием условий среды, и здесь продолжая дело своего отца. Дарвин в историческом введении к «Происхождению видов» справедливо отнес Жоффруа к числу своих предшественников. Особое внимание Жоффруа уделяет изменчивости домашних животных. Стремясь использовать научные идеи в практической жизни, он занялся акклиматизацией животных и основал общество ученых и мыслителей, развивавших и пропагандировавших это дело. Московский профессор А. П. Богданов слушал курс лекций Изидора Жоффруа в Парижском музее и, увлеченный идеей акклиматизации, организовал в Москве общество, посвященное этому новому и даже модному тогда делу. Проникнутый уважением к знаменитому французскому ученому, чтить которого научил А. П. Богданова его учитель Рулье, молодой профессор предпринял издание русского перевода последней книги Изидора Жоффруа. Но А. П. Богданову не удалось закончить это издание. Вышли только первый том и первая часть второго. В начале первой части второго тома А. П. Богданов, сообщая о смерти французского ученого, говорит о его благородном моральном облике и его научном значении. Через профессоров Московского университета А. П. Богданова и других идеи обоих Жоффруа, отца и сына, проникли в русскую науку и сыграли несомненно положительную роль (Райков, 1959).
Во втором томе «Общей естественной истории» Изидор Жоффруа стремится установить понятие типа, занимая «положительную» (отчасти в духе Огюста Конта) точку зрения на этот вопрос, в прошлом не раз затмеваемый метафизическими вымыслами.
Сначала Жоффруа говорит о типе в связи с общим представлением о жизни. «Если жить, „значит одновременно изменяться и продолжать оставаться тем же"; если организованное существо, хотя и целиком обновленное в своей субстанции и полностью трансформированное, все же остается тем же самым индивидуумом, то необходимо должно быть нечто, стоящее выше всех этих сочетаний, поочередно образующих его, выше всех тех обликов (apparences), под которыми он является нашим взорам. Действительно, все это внешние, мгновенные, акцидентальные проявления его индивидуальности, образы его проявления, не „тип его"» (Ge-offroy St.-Hilaire, 1859, p. 87—88). Объединяющим началом и как бы организующим последовательность всех стадий онтогенеза особи являет тип. «Этот тип не принадлежит к тем туманным абстракциям, к которым так часто прибегали при объяснении жизненных явлений; но само наблюдение приводит нас к допущению его во всяком живом существе, независимо от гипотез, которые угодно создавать относительно причин тех явлений, театром которых служит это существо.
«Этот тип есть модель, присущая всякому живому существу, согласно с которой оно развертывается, по которой проявляется во время его существования активность, свойственная организованному существу. Тип этот оно стремится реализовать с первого мгновения своего существования, оно осуществляет его, если ничто преждевременно не прервет или не заставит уклониться течение жизненных явлений» (там же, стр. 88). Яйцо, семя, зародыш и т. п. — все они «суть то, чем они будут».
Этот самый тип, по которому природа образует и развивает молодое животное или растение, сохраняет и поддерживает организм и в дальнейшем, во все возрасты. Действие типа носит существенно избирательный характер: в организм вносятся и распределяются там лишь определенные вещества, необходимые для него, входящие в состав организма.
«От избирательной деятельности, источник которой находится в самом существе, до того, что так долго называли „растительная душа" и что еще и теперь, в школе и ныне знаменитой, называется жизненным началом, один только шаг. Но этот шаг есть именно то, что отделяет здесь результат положительных ежедневных наблюдений от их интерпретации, их гипотетического объяснения. По сю сторону этого шага есть достоверность; и тип, и активность живых существ, свойственная их существу, и избирательная способность — все они (эти свойства, — И, К.) не могут быть отрицаемы в такой же мере, как материя, видимая и осязаемая, которая организуется согласно типу и благодаря жизненной активности. По ту сторону этого шага, напротив, начинаются догадки и ошибки, по ту сторону те образы, в которых так долго любили олицетворять причины и сущность жизни» (там же, стр. 90).
Жоффруа думает, что этими словами он отмежевался от прежней метафизики жизни. Но, допустив под термином «тип» целеустремленное, организующее начало в организме, он недалеко ушел от натурфилософов своего времени. Он стремится держаться реальных фактов и не допускать в толковании их необоснованных гипотез, но они до известной степени сквозят уже в тех словах и понятиях, которыми он описывает действительность.
Развивая идею типа дальше, Жоффруа переходит от особи к виду. Индивидуумы появляются и исчезают, сменяя друг друга, а вид остается и тем самым тип его, «тот самый тип, по которому в свою очередь моделируется каждый индивид» (там же, стр. 91). Постоянно обновляясь благодаря смене поколений, вид всегда молод, считает Жоффруа, и если виды погибают, о чем есть свидетельства палеонтологии, то это происходит из-за внешних причин. Пока же вид существует, его тип постоянен.
Возвращаясь к проблеме видового типа во второй половине второго тома, Жоффруа пишет: «Тип вида никогда не показывается нашим глазам; он является только нашему духу. Действительно, тип это не какое-то единство, материально реализованное в таких-то индивидуумах, хотя эти индивидуумы и могут быть для нас его представителями. Это модель, по которой все они образованы и к которой они приближаются, одни больше, другие меньше; это их „абстрактный и общий образ" (слова Гёте,— И. К.)» (там же, стр. 303). Путем сравнения ряда животных, организованных по одному типу, мы можем уловить основные черты данного типа как оригинала этих копий. На методе выявления основных признаков типа Жоффруа не останавливается, указав лишь, что такие признаки могут быть скрытыми для «вульгарного» наблюдателя. В известном приближении тип есть «ансамбль общих признаков» вида, таким представлением о нем можно пользоваться практически. «Такое понимание типа независимо от всякой гипотезы, которую можно построить относительно постоянства или изменчивости вида» (там же, стр. 305).
С точки зрения библейской гипотезы постоянства видов типы видов — это первоначальные типы, прототипы. «Наоборот, согласно гипотезе изменчивости видов, ввиду того что типы непостоянны и первоначальные типы (types originels) нам неизвестны, для науки существуют только очень древние типы, менее древние и современные; последние происходят из предшествующих, как сами они могли бы стать переходными к грядущим другим» (там же, стр. 305). В этих словах ясно выражена идея трансформизма, перехода одних видов в другие и соответственное изменение их типа. Ясно, что здесь речь идет об изменчивости морфологического типа в процессе эволюции. Любопытно, что в рассуждении о типе в этом разделе Жоффруа дважды ссылается на Гёте, а не на своего отца.
Из гипотезы изменчивости видов возникают два рода вопросов. Одни, сравнительно простые, относятся к определению типов, свойственных каждой геологической эпохе. Другие, преимущественно относящиеся к философии природы: «...установить путем сравнения и индукции последовательность, филиацию разных типов, происходящих одни из других. Вопросы столь же новые, как трудные и, как оказали бы немцы, трансцедентальные. Однако, идя дальше, можно поставить еще другой вопрос: искание того общего, что есть между всеми видовыми типами, произошедшими одни из других, того постоянного среди всех вариаций. Отсюда — определение общей модели каждой серии (Suite) существ, настоящего типа типов; сама доктрина вариабильности должна будет вновь найти элемент единства и постоянства сверх всей этой последовательности различий, которые она констатирует и показывает» (там же, стр. 306).
Жоффруа считает, что идея единства типа с необходимостью должна дополняться идеей изменчивости его; это в сущности перепевы сказанного в свое время Гёте и Жоффруа-старшим (Ка-наев, 1963). Но в отличие от обоих своих предшественников Жофф-руа-младший отчетливее говорит о трансформизме видов и тем самым их типов.
Идея общего типа у разных эволюционных рядов видов приобретает исторический характер в духе рассуждения Дарвина об архетипе, где он метафизический идеальный прообраз толкует как общего предка (Дарвин, изд. 1939, стр. 623). Очевидно, в то время Изидор Жоффруа Сент-Илер уже прочел «Происхождение видов» Дарвина.
Но этим, мне кажется, не исчерпывается содержание представлений Изидора Жоффруа о типе. Кроме историко-эволюционной стороны вопроса, о которой только что была речь, есть еще другая, та, о которой он говорил в начале второго тома, где тип особи понимается как организующее начало организма. Эта проблема в то время назревала. Она тоже из сферы метафизики пробивалась в сферу науки и стала приобретать научную форму в формировавшейся тогда генетике. Некоторое участие в развитии ее принял и Изидор Жоффруа Сент-Илер, занимаясь проблемой акклиматизации, гибридизацией, наследственностью уродств и т. д., подготовляя почву для грядущей генетики.

Два «основных закона» следования организмов друг за другом в истории развития органического мира

admin — Tue, 30 Jun 2009 16:58:54 +0000

Дальше Брони переходит к рассмотрению двух «основных законов» следования организмов друг за другом в истории развития органического мира. «Последовательность организмов от начала творения до появления теперешнего мира растений и животных определяется двумя основными законами. 1. Экстенсивно и интенсивно постоянно повышающейся (sich steigernde) самостоятельной производящей силой. 2. Природой и изменениями внешних условий существования, при которых должны жить организмы» (там же, стр. 86). Оба этих закона, как поясняет Брони, находятся в теснейшей взаимосвязи. Первый из них позитивен, второй негативен, если их рассматривать порознь. Оба закона действуют как бы параллельно и вместе с тем прогрессивно. В частностях позитивный закон многообразно модифицируется негативным законом, причем такие организмы, которые не соответствуют внешним условиям существования, не только не сохраняются (nicht bestehen), но также и не возникают (entstehen), не могут быть созданы. Первый закон Бронна утверждает идею автогенеза,шире —идею нарастающей, непрерывной производительной способности природы, так наглядно выраженной в биосфере. Точнее, первый закон говорит о способности органического мира к размножению, не пытаясь при этом объяснить сущность этого процесса. «Производящая сила», творя, как бы поднимается все выше с одной ступени на другую, и эти ступени соответствуют подразделениям нашей естественной системы. Второй закон, как бы поправляющий и направляющий действие первого, по своему смыслу до известной степени приближается к идее естественного отбора, однако тоже не объясняя сущности этого явления. Утверждение, что организмы, не способные жить в определенных условиях, также «не могут быть созданы», носит телеологический оттенок и лишь отчасти соответствует действительности: мы ведь знаем, как много возникает форм гибридов и мутантов, не способных выжить в окружающих условиях.
Бронна интересует, как определять степень совершенства различных организмов. Он подробно останавливается на этом вопросе, с разных сторон рассматривает его, в частности развивая идею Бэра о различии между высотой развития разных классов животных и высотой развития разных групп в пределах одного класса. Так, например, трудно сказать, какой класс членистоногих выше: насекомые, паукообразные или ракообразные. Среди этих трех классов есть виды более высокой организации и более низкой. «Есть, следовательно, типы вышестоящих классов и отрядов, которые менее совершенны, чем более совершенные и, быть может, чем самые несовершенные из ближайших нижестоящих» (там же, стр. 90). В конце книги, рассмотрев этот вопрос ня конкретном материале подробно, Брони поясняет эту мысль схемой ,[см. рисунок (///) на стр. 23] и пишет, что более высокие ветви (Aste) системы появляются лишь после более низких и что развитие групп организмов происходит таким образом, что более высокое ответвление (Zweig) какой-нибудь более низкой ветви системы появляется лишь после более низких и часто развивается позже, чем более низкое ответвление более высокой ветви. Если эти отношения образно изобразить, то получится древообразная схема системы, где более высокое или низкое положение различных ответвлений должно изобразить абсолютную высоту организации каждого отдельного ответвления, независимо от того, принадлежит ли ответвление более высокой или более низкой ветви. Так, ответвление а на самой низкой ветви А развивается раньше, чем ветвь В, однако ответвление с первой ветви — лишь после ответвления в второй ветви вместе с ответвлением с второй ветви В и третьей ветви С. . «Это явление, наблюдаемое почти во всех кругах (т. е. типах,-—И. К.) и классах системы: высшие классы более низкого круга, высшие отряды более низкого класса абсолютно совершеннее, чем наиболее низкие классы ближайшего более высокого класса (напомним амфиоксуса как низшую рыбу и осьминога как высшего моллюска)» (там же, стр. 482). Интересно, что приведенная древовидная схема Бронна, по-видимому, предваряет прославленные родословные деревья Геккеля, из коих первые были опубликованы им в «Общей морфологии организмов» в 1866 г.
Брони пытается показать различные степени совершенства природных тел с помощью их геометрических особенностей. Так, мировые тела, возникшие по закону притяжения, имеют форму сфероида; форму кристаллических минералов, образованных благодаря химическому сродству, можно назвать призмоидом. Парадоксальнее геометрия органических тел. Растение, которое растет в двух противоположных направлениях и у которого нет определенных и необходимых боковых частей, может уподобиться вертикально поставленному яйцу и названо ооидом . Как у стоящего яйца, у растения есть вертикальная ось с разными полюсами. Все мыслимые боковые поперечные оси подобны друг другу, если лежат на одинаковой высоте. Иначе представляется Бронну геометрия животного. Их основная форма напоминает клин (Keil)—гемисфеноид , у которого мыслимы три разные взаимнопересекающиеся оси, из которых продольная и вертикальная оси разнополюсны, а поперечная имеет одинаковые полюса; благодаря этому различаются перед и зад, верх и низ в теле животного, тогда как правая и левая стороны принимаются за одинаковые. Речь идет, разумеется, о билатерально симметричных животных, к которым, как известно, относятся высшие животные — позвоночные, членистоногие и др. Надо отметить, что Брони вообще придерживался системы Кювье, дополнив ее еще типом аморфозоа (протозоа). Низшие животные уклоняются от формы гемисфеноида и приближаются к ооиду — медузы, морские ежи и т. д. «Мы считаем животный тип или по крайней мере его форму тем более несовершенной и низкой, чем более она приближается к ооидной форме растения» (там же, стр. 91). Эти геометрические спекуляции Бронна восходят к натурфилософским идеям его старших современников — Окена, К. Каруса и др. Вместе с тем Брони до некоторой степени предваряет «проморфологию» Геккеля (см. стр. 74), направление мысли (невзирая на его недостатки) несомненно продуктивное. Это попытка охватить научной мыслью вопросы общих принципов структуры органических тел, и прежде всего вопросы их симметрии.2
Но степень совершенства организмов устанавливается не только на основании общего облика их тела, но также благодаря особенностям строения и расположения в теле различных органов или частей организма. В этой области Брони изучил и обобшил огромный материал, о котором он пишет как в данной книге, так и в «Морфологических изысканиях», книге, упомянутой выше. Брони не первый занялся этим вопросом. О нем еще писал Аристотель, а в XVIII в. Бюффон и другие натуралисты, в частности и Гёте. Параллельно с Бронном над этим вопросом трудился Анри Мильн-Эдвардс (см. стр. 7), причем он и Брони сначала работали, по-видимому, независимо друг от друга и пришли к сходным общим выводам. Принципами для установления большего совершенства организмов животных (по Бронну) являются следующие: 1) степень «разделения труда» между органами, их большая дифференцировка; 2) редукция числа гомологичных (го-монимных) органов, например конечностей, зубов и т. д.;3 3) и 4) концентрация и централизация гомонимных органов, например нервной системы, гонад и т. д.; 5) погружение в глубь организма и тем самым лучшая защита некоторых органов, как жабры и др.; 6) увеличение размеров частей и целого.

«Законы образования отдельных классов»

admin — Sat, 30 May 2009 17:04:20 +0000

Третья книга — «Законы образования отдельных классов» — начинается следующими словами: «В введении уже упоминалось, что выражение „тип" мы можем полагать равнозначащим закону организации, с оговоркой, что мы не придаем большого веса содержащейся в этом понятии идеальной схеме. Здесь следует напомнить, что схема (содержащаяся в понятии типа, — И. К.) может быть использована в качестве подсобного методического средства, но пока не должна быть выставлена на передний план» (Carus, 1853, S. 395). Эти слова снова показывают, что Карус озабочен отмежеваться от натурфилософии в духе Оуэна и держаться на почве эмпиризма. Повторяя ранее сказанное, он продолжает: «К определенному типу поэтому принадлежат все формы, которые обнаруживают в своем строении в общем одинаковое число полагающихся им органов и одинаковое взаиморасположение их. В соответствии с этим, как кажется, не требуется спрашивать, четко ли ограничены типы в природе. Однако следует учесть, что типы не являются обособленными самостоятельными органическими единствами (Einheiten), что они скорее между собой соединены, и не только тем, Что принадлежат к животным, но особенно посредством имеющегося во всем царстве животных ряда постепенно повышающейся сложности организации. Во всяком случае этим оправдана мысль о возможности переходных форм, и спрашивается, насколько такая мысль приемлема, или же типы, как законы организации, по своему значению действительно резко отграничены друг от друга»   (там же).
Мы видим, что Карус сомневается во мнении Кювье о полной обособленности типов. Не возвращаясь к натурфилософской идее единства типа животных, Карус, однако, опираясь на обновленную идею лестницы, стремится увидеть известную общность р.сех типов, т. е. известное единство их. Не углубляясь в детали рассуждений Каруса на эту тему и описание им морфологических типов шести «классов» животных (протозоа, лучистых, червей, членистоногих, моллюсков и позвоночных), мы перейдем к четвертой книге, где речь идет об общих законах образования животных, а в связи с этим и об общем понимании типов. В начале книги Карус снова старается напомнить о своей позиции в проблеме типа, отличной от натурфилософской. Он пишет: «При этом, однако, надо прежде всего напомнить, что при исследовании таких общих закономерностей мы должны стараться оставаться в границах самих этих закономерностей, т. е. не допустить того, чтобы наша индукция посредством примеси гипотетически употребляемых схем соскользнула также на гипотетическую первичную форму (Urform, т. е. архетип, — И. К.). Таких первичных форм природа не создавала; имеются только реальные формы, и это является более существенным, нежели представление о каких-либо схематических законченных первичных образах (Urge-stalten). Эти реальные формы, несмотря на бесчисленные вариации, все без исключения следуя с древнейших геологических эпох до современности, неизменно соответствовали прочным и одинаковым типам (т. е. основные типы остались неизменными с древности,— И. К.), которые как таковые не существуют, а обнаруживаются только в специфических структурах. Как раз последовательность в упорядочении этих общих планов строения ведет, однако, к еще более общему плану, лежащему в основе упомянутых. А так как эти типы никогда полностью не воплощались в формах, их выражающих, без примеси специфических уклонений, то мы и не можем также найти форму, которая показала бы нам этот самый общий план строения в его самом чистом облике» (там же, стр. 484). Многообразие природных форм говорит о том, что «форма является лишь сопровождающим явлением известной деятельности» (там же, стр. 485). Общие морфологические законы несут в себе более специальные. «Как в эмбрионе общее типическое сначала становится видимым, и потому именно эмбриология была существенным пособием для морфологических и систематических определений, так самые общие законы формообразования дают нам первые общие черты   (Hauptztige), контуры картины, которая завершается нюансированием получаемых от типов классов» (там же).
И   дальше   Карус   переходит   к   попытке   дать   краткий   обзор последовательности (Reichenfolge) классовых типов в соответствии с их естественной взаимосвязью на основании их «морфологического   родства».   «Однорядный   порядок   всего   царства   животных (лестница существ,—И. К.)   по многим причинам оказался неприемлемым.   Поэтому   все   животные   формы   должны   быть   так сгруппированы,   чтобы,   одновременно   принимая   во   внимание   начальный и конечный член ряда животных и морфологию промежуточных форм, при этом было наилучшим образом учтено морфологическое родство» (там же, стр. 486). Карус дает схему вместо лестницы существ. К простейшим, «у которых не обнаруживается никакой органологической дифференцировки», примыкают кишечнополостные с кишечником, совпадающим с полостью тела. С них начинаются   два   параллельных   ряда   животных   с   возрастающей сложностью организации, которые заканчиваются членистоногими и головоногими моллюсками, стоящими приблизительно на одном уровне развития.   Оба ряда   замыкаются   высшим классовым   типом — позвоночными,    в   которых    объединяются    весьма    спорно выделенные   Карусом   особенности   обоих   рядов.   Сегментация и нервная капсула головоногих, которые служат основой для морфологического сближения этих групп с позвоночными, ошибочно принимаются   Карусом   за естественное   родство,   которое   в наше время можно было бы счесть филогенетическим. Мы знаем, что теперь эти группы — членистоногие, головоногие моллюски и позвоночные — считаются далеко разошедшимися ветвями филогенетического   дерева   животных,   что   сближать   их,   если   это   вообще делать, можно только по известным конвергирующим или параллельно развивающимся признакам, как глаза моллюсков и позвоночных, сегментация членистоногих и позвоночных и т. п.
Таким образом, схема Каруса в свете современных нам представлений безнадежно устарела. Однако интересна все же тенденция сблизить типы на основании морфологического сходства. Попытку Каруса любопытно сравнить с другой похожей попыткой того же десятилетия, правда несколько более поздней,—-попыткой Гегенбаура (ср. стр. 89).